Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик

Николай Александрович сглотнул ком, вставший поперек горла. Колени его мелко дрожали, но он заставил себя выпрямиться. Весь вековой этикет дома Романовых, все воспитание, вся выдержка самодержца великой державы трещали по швам перед этой бешеной, первобытной мощью.

— Я… Николай Второй, Ваше Величество… — прошептал царь, и голос его сорвался. Он прокашлялся и попробовал тверже: — Из дома Романовых. Праправнук Павла Петровича… вашего правнука…

— Павел? Какой еще Павел?!! — рявкнул Петр, делая шаг вперед. Николай невольно отступил, упершись спиной в массивный дверной косяк. — От Аннушки? От Лизаветы? Где мужское семя мое? Где Петруша, Алексеев сынок?!!

При упоминании Алексея лицо Петра на мгновение исказилось такой дикой, нечеловеческой болью, что стоявшие в свите генералы зажмурились. Память о мертвом сыне, о каземате, о страшной пыточной ночи 1718 года ударила его в самое сердце, заставив исполина покачнуться.

Но он тут же тряхнул мокрой смоляной гривой, отгоняя наваждение. В глазах снова вспыхнула ярость — глухая, подозрительная, безжалостная.

— Молчишь? — Петр навис над своим венценосным потомком, обдавая его запахом балтийского ветра, речной тины и лихорадочного пота. — Знаю… Вижу, как род берегли! Предали… Все предали, сукины дети! Катька с вором Данилычем уже делили порфиру у моего одра! Я еще хрипел, я еще дух не испустил, а они уже перемигивались над постелью моей! Думали — все? Сдох царь-плотник, кончилась каторга, можно снова по палатам спать да животы отращивать?!!

Он схватил Николая за плечи. Пальцы великана впились в сукно полковничьей шинели сквозь вату эполет с такой силой, что швы затрещали. Николай побелел как мел, но взгляда не отвел. В серых глазах последнего царя застыла покорность судьбе — та самая роковая, мученическая покорность, которую Петр презирал больше всего на свете.

— Какой год ныне?!! — проревел гигант прямо в лицо Николаю. — Говори! Какой год от Рождества Христова?!!

— Тысяча… девятьсот пятнадцатый, — с трудом разжимая онемевшие челюсти, выговорил Николай.

Петр замер.

Его руки медленно разжались. Пальцы соскользнули с шинели потомка.

— Каков?.. — переспросил исполин, и в голосе его впервые прорезалась не ярость, а глухое, леденящее недоумение. — Девятьсот… пятнадцатый? Почитай… двести лет?..

Он отступил на шаг. Еще на шаг. Посмотрел на свои ладони — грубые, живые, мозолистые. Ощупал мокрую холщовую рубаху на впалой груди.

— Двести лет… — пробормотал он себе под нос на чистейшем голландском: — God verdomme… Twee eeuwen…

Он поднял голову к потолку, где в хрустальных подвесках люстр дробились сотни электрических огней, не знавших фитилей и воска. Мир вокруг него был чужим. Он пах чужим железом, чужим временем, чужой смертью. Но земля под ногами — эта сырая, болотная невская земля — была его.

Внезапно страшный приступ боли скрутил его поясницу. Ноги подкосились. Петр застонал сквозь стиснутые зубы, хватаясь за край мраморного столика с бронзовыми часами. Часы качнулись и с медным звоном полетели на паркет.

— Государь! — Николай инстинктивно шагнул вперед, протягивая руку. — Помогите же! Доктора! Быстро! Лейб-медика сюда!

Из толпы придворных, расталкивая оцепеневших офицеров, выскочил сухощавый седой человек в безупречном сюртуке с красным крестом в петлице — лейб-медик Боткин. В руках его блеснула никелированная трубка стетоскопа.

— Ваше Величество, позвольте… Пульс… Немедленно прилечь… — забормотал доктор, пытаясь дотянуться до жилистого запястья гиганта.

Петр открыл глаза. Кровавая пелена застилала взор, но в ней горело такое бешенство, что доктор онемел на полуслове.

— Прочь, коновал! — рыкнул Петр, и широкая ладонь наотмашь смела медика в сторону. Боткин отлетел к стене, чудом удержавшись на ногах. — Немчин недорезанный! Знаю я ваше племя аптекарское! В гроб меня един раз уже загнали! Не подходи — убью!!!

Он тяжело, со свистом перевел дух, опираясь о мрамор.

— Покои… — прохрипел он, глядя на Николая. — Веди в покой. Не бабский. Где стол есть да свеча. И чтоб ни одна б… ни одна душа без спросу носа не казала! Шагом марш, сопля!

Николай Александрович лишь молча кивнул и, повернувшись к застывшему адъютанту, негромко, но властно приказал:

— В Малиновую гостиную. И оцепить весь второй этаж. Никого не впускать.

Часть III. Одинокий волк

Комната была огромной, с высоким лепным потолком и массивными портьерами тяжелого вишневого бархата.

Петра усадили в глубокое вольтеровское кресло у камина. Слуги, дрожа от ужаса и стараясь не глядеть великану в лицо, набросили на его мокрые, горящие лихорадкой плечи домашний шлафрок государя на гагачьем пуху, подбитый темно-бордовым шелком. На двухметровом исполине халат Николая трещал в проймах, рукава едва доходили до середины предплечий, обнажая жилистые руки, но скидывать его Петр не стал — тепло постепенно проникало под озябшую кожу, усмиряя внутренний озноб.

Босые ноги ему обернули толстым шерстяным пледом. Предложить штаны или сапоги никто так и не осмелился — при виде любого, кто приближался ближе, чем на три шага, исполин начинал глухо, по-звериному рычать, и рука его сжималась в пудовый кулак.

Николай II стоял у противоположной стороны массивного дубового письменного стола. Он снял шинель, оставшись в скромном защитном кителе 1-го стрелкового полка с простыми погонами полковника. Рядом с ним, не решаясь сесть, застыл министр императорского двора граф Фредерикс — старый, высохший сановник, чьи пальцы беспрестанно теребили золотую цепочку карманных часов.

За тяжелыми дубовыми дверями слышался мерный, тяжелый шаг часовых: роту кавалергардов сменили преображенцы, но ружья их были заряжены боевыми патронами. Весь Петербург уже гудел, словно потревоженный улей; слух о том, что на Иордани из невской проруби восстал сам Петр Великий, со скоростью электрического тока разлетался по министерствам, посольствам, редакциям газет и рабочим окраинам.

Петр сидел неподвижно, откинув голову на резную спинку кресла.

Глаза его были закрыты, но лицо продолжало жить своей отдельной, мучительной жизнью: правая щека вздрагивала, тонкие губы под щеточкой усов беззвучно шевелились, складывая слова на голландском и русском наречиях. Внутри его черепа шла яростная, титаническая работа.

Он вспоминал.

Память возвращалась кусками, обжигающими, как капли расплавленного сургуча.

Вот он — юный, в Преображенском, среди потешных пушкарей, нюхает горький пороховой дым. Вот — Немецкая слобода, пьяный, верный Франц Лефорт смеется, запрокинув голову, и наливает венгерское в стеклянный кубок. Вот — шторм на Белом море, свист снастей, холодные волны бьют в борт карбаса, и он, стиснув зубы у румпеля, орет молитву