Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
И чем кончилось?
Одиночеством.
Перед внутренним взором Петра снова встала та проклятая спальня. Лица придворных. Ни одного верного! Ни одной души, которой можно было бы передать штурвал! Алексей — сын, первенец, надежда — оказался трусом и предателем, глядевшим в рот попам и австрийскому цесарю. Пришлось выжечь каленым железом собственную кровь… А бабы? Екатерина… Марта Скавронская, шлюха лифляндская, которую он из солдатского обоза возвел на престол всероссийский! И она туда же — с Виллимом Монсом, с щеголем смазливым шуры-муры крутила за спиной у государя! Забыла, чьей милостью дышит!
Предали. Все предали.
Петр открыл глаза. Мутный, лихорадочный бред отступил. Остался только холодный, стальной рассудок практика.
Он окинул взглядом Николая. Долго, тяжело, оценивающе смотрел на его аккуратную, по-европейски подстриженную бородку, на тихие, печальные серые глаза, на мягкие, лишенные мозолей руки.
— Ты… полковник? — хрипло спросил Петр, нарушая тягостную тишину. Голос звучал глухо, но властно.
— Так точно, Ваше Величество, — Николай слегка наклонил голову. — Числюсь полковником лейб-гвардии Преображенского полка. Выше чина не принимал, дабы… сохранять скромность воинскую.
Петр скривил губы.
— Скромность? Царь скромным быть не должен, щенок! Царь должен быть яко лев рыкающий, дабы всякая шельма под лавкой от страха сер… дрожала! Я до шаутбенахта дослужился не по рождению, а по поту морскому, за баталию при Гангуте! А ты — полковник… Тьфу!
Он шумно втянул воздух ноздрями и резко подался вперед, уперев локти в колени. Шлафрок распахнулся, обнажая поросшую жестким черным волосом грудь.
— С кем война? — отрывисто бросил он.
Николай моргнул, растерявшись от резкости вопроса:
— С… с Германией, Ваше Величество. И с Австро-Венгерской империей. И с Турцией.
При слове «Германия» брови Петра поползли вверх, на лоб, собравшись в глубокие бугристые складки.
— С кем⁈ С немцами⁈ С бранденбуржцами⁈ Да как вы посмели, дурачье⁈ Я всю жизнь с ними союзы крепил! Мастеров сманивал, артиллерию перенимал, науку флотскую! Король ихний — враг нам ныне⁈
— Кайзер Вильгельм… кузен мой, — тихо, опустив глаза, проговорил Николай. — Но политика европейская… верность союзу с Францией и Англией…
— С англичанами?!! — Петр взревел так, что каминные щипцы в углу жалобно звякнули. Он вскочил на ноги, сбросив плед. Два метра ярости снова нависли над Николаем. — С англичанами стаковались⁈ С теми самыми собаками, что мне палки в колеса совали на Балтике, что флот свой к Ревелю слали, дабы викторию нашу украсть⁈ С французами, что в Версале только в штаны гадить умеют да по альковам блудить⁈ Вы вовсе из ума вышли?!! Своих союзников на иноземных шутов променяли?!!
— Времена переменились, государь… — попытался вставить бледный как полотно граф Фредерикс, но Петр ожег его таким взглядом, что старик поперхнулся воздухом и прижал руку к сердцу.
— Времена переменились, а дурость людская осталась! — отрезал гигант.
Он зашагал по комнате — широкими, размашистыми шагами от стены к стене. Паркет жалобно поскрипывал под его тяжелой поступью. На третьем круге он внезапно остановился перед огромным окном цельного венецианского стекла, выходившим на Дворцовую площадь и Адмиралтейский проспект.
На город опускались ранние петербургские сумерки. Небо над крышами наливалось тяжелой, фиолетовой свинцовой мглой.
Петр прижался лбом к холодному стеклу.
То, что открылось его взору, заставило его замолчать. Ярость в груди вдруг сменилась острым, пронзительным, почти благоговейным восторгом мастерового человека.
По заснеженным проспектам, фыркая сизым паром и выкашливая снопы синих электрических искр из подвешенных проводов, катились огромные, желтые железные повозки без лошадей. Трамваи. Они шли мерно, тяжело, разрезая снежную кашу стальными колесами. Следом, рыча низкими басами, ползли приземистые черные кареты с круглыми стеклянными фонарями — автомобили. Без лошадей.
А на гранитных углах, разгоняя северную тьму, один за другим вспыхивали не чадящие конопляные плошки и не масляные фонари Жан-Батиста Леблона, а слепящие, нестерпимо-яркие шары электрического света. Они заливали площадь желтоватым сиянием, в котором кружились мелкие морозные снежинки.
И дальше…
За черной лентой Невы, над Выборгской стороной и Васильевским островом, горизонт полыхал тревожным, багровым заревом. Там, в морозной мгле, в небо упирались десятки циклопических кирпичных труб. Густой, маслянистый дым валил из них сплошной завесой. Там ухали тяжелые молоты, там визжали прокатные станы, там ковалась сталь. Это был исполинский, огнедышащий заводской молох — зримое воплощение тех самых верфей и мануфактур, о которых он мечтал в только что взятой у шведа Ингерманландии!
Но почему… почему в воздухе нет радости виктории?
Петр приоткрыл тяжелую бронзовую шпингалету. Морозный, пахнущий угольной гарью и бензином воздух хлынул в натопленную комнату, шевельнув тяжелые бархатные шторы.
С улицы, перекрывая гудки моторов, донеслись звуки.
Далекий, протяжный, тоскливый вой заводской сирены. Глухой ропот людской толпы у заставы — не победный крик «Виват!», а сердитый, голодный, утробный гул мужиков, зажатых в тиски нужды.
И звонкий, надрывный крик мальчишки-газетчика под фонарем у Александровского сада:
— Экстренный выпуск «Нового времени»! Отступление наших войск в Карпатах! Нехватка трехдюймовых снарядов на Северо-Западном фронте! Списки убитых и пропавших без вести!..
Петр медленно опустил руку с оконной рамы.
Он все понял. Его безошибочное, звериное чутье государственного строителя уловило то, чего не видели все эти министры и флигель-адъютанты в золотом шитье.
Корабль был огромен. Оснастка его великолепна, вооружение — что надо. Но рулевой… Рулевой на мостике был слаб.
И этот запах… Знакомый, проклятый запах! Запах смуты, стрелецкого бунта, боярской измены, который преследовал его с девятилетнего возраста, когда на его глазах кремлевские стрельцы поднимали на копья дядьев Нарышкиных и Артамона Матвеева!
Петр резко обернулся.
Глаза его больше не блуждали в лихорадочном бреду. В них горел ясный, беспощадный огонь мастера, который пришел на верфь и увидел, что его лучший флагманский корабль сгнил изнутри под слоем сусального золота.
— Книги! — рявкнул он, шагнув к столу.
Николай вздрогнул:
— Что… какие книги, государь?
— Все книги, недоумок! — Петр ударил кулаком по полированной столешнице так, что массивная чернильница из уральского малахита подпрыгнула. — Куранты! Газеты свежие! Реляции из армии! Карты генеральные — морские и сухопутные! Уставы воинские, манифесты за последние