Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Царь с силой выдохнул дым в потолок и прищурился:
— А в пятнадцатом году я вылез из невской проруби — и что увидал? Сгнила империя. Потомство мое кровное выродилось. Дворянчики холеные на фронте в солдатики живыми людьми играли, в тылу жулье муку прятало, министров по бабьим запискам назначали, а генералы свои армии на немца гнали без единого снаряда. Зато мужик… Мужик-то вырос, Владимир Ильич!
Петр стукнул кулаком по столу так, что чернильница подпрыгнула:
— Понимаешь ты, голова партийная? Россия меня сама, сапогом своим солдатским, прямо в социал-демократию вашу и затолкала! Я прихожу на Путиловский, иду в литейный, в механический цех — и душа у меня поет! Стоит токарь у станка, в промасленном картузе, руки черные. И задает мне такие вопросы про легирование стали, про подачу пара высокого давления и про припуски на швах, до коих в мое время во всей Академии наук ни один ученый муж немецкий не додумался бы! Они станок понимают! Они нутром чуют, как железо дышит! А то могут пролетарии наши огорошить и вопросом о тезисах Троцкого с его идеей мировой революции! Вот до чего доходит!
— И что же вы отвечаете на подобные вопросы?
— Что люди и страны — не дрова, чтоб в топку мировую отправляться, — усмешка Петра сделалась злой. — Говорю, что Троцкий, витийствующий в Париже на сии темы, ни черта не смыслит в жизни рабочего люда. Зато говорит красиво, а дураку много не надобно, чтоб обмануться. Коли рабочий али землепашец в топке сгорят, кто около нее греться-то будет?.. Вот то-то же. И люди, кои на красные слова Троцкого клевали, уже думать начинают: и правда, а кто выгоду с сего огня получит?
Ленин прошелся по кабинету, даже не пытаясь скрывать удивление.
— Просто поразительно, как точно вы сформулировали для рабочих главный принцип: за любыми нравственными, религиозными, политическими, социальными фразами, заявлениями, обещаниями необходимо разыскивать интересы тех или иных классов, — произнес он.
— Ты заумными словами пытался рабочему объяснить, а ему надо просто говорить, понятно. Троцкий… Сей балабол понял то раньше тебя, — палец Петра указал Владимиру Ильичу прямо в грудь. — Его задача была — не революцию устроить, а мировую бойню. Бойни не случилось, пенсион урезали, вот он и бесится ныне. Без денег и покровителей он никто. Пусть сидит в Париже, жует булку французскую да статейки пописывает. А коли ему снова денег дадут, чтоб мировой пожар раздуть, я его самого в топку брошу.
— Фигурально?
— Может статься, что и натурально, коли проблемы создавать начнет.
— Логика железная, батенька, архиверная, — Ленин усмехнулся, покачав головой, и бросил на бывшего царя острый, проницательный взгляд. — Вы подошли к вопросу не с книжной догмой, а с практической меркой созидателя: кто строит, а кто чужой дом спалить норовит. Но признайтесь, Петр Алексеевич: соблазн-то наверняка был велик навести порядок на заводах привычной дубинкой, как ваши венценосные потомки два века кряду делали?
— Был бы я круглым дураком — схватился бы за дубинку, — Петр тяжело рубанул ладонью воздух. — Кого давить прикажешь? Тех, чьей жилой снаряд точится и заводское колесо вертится? Зачем мне рабочих пороть? Зачем над ними городового ставить? Их беречь надо, учить надо, им власть давать надо — и они державу на своих плечах поднимут!
Ленин слушал, не шевелясь. Его пальцы нервно перебирали узкую полоску промокашки. В этом монологе царя-плотника было больше подлинного исторического материализма, чем в сотне эмигрантских резолюций бернских конференций.
— Поразительно… — негромко проговорил Владимир Ильич. — Производительные силы действительно переросли ветхую феодальную оболочку и взломали ее изнутри, и вы это уловили. Но позвольте еще один нескромный вопрос, Петр Алексеевич.
Ленин чуть наклонил голову набок, и в глазах его снова мелькнула лукавая искорка:
— Разницу в массах тогда и сейчас вы поняли быстро. А сами? Как вы-то наверстали двести лет собственного отставания? Вы ведь, простите великодушно, о термодинамике, химическом крекинге нефти и электрических генераторах трехфазного тока знать не могли ровным счетом ничего. Вы вышли на лед Невы с багажом знаний начала восемнадцатого века, с флогистонами и эфиром. Как вы это преодолели?
Петр вдруг откинул голову на резную спинку кресла и расхохотался — раскатисто, оглушительно, хлопая себя ладонями по коленям:
— Как преодолел⁈ Ха! А ты у Воронова спроси!
Великан вытер выступившие от смеха слезы широким рукавом и перевел дух:
— В вечернюю школу я ходил, Владимир Ильич! Ей-богу, в простую вечернюю школу для рабочих при Путиловском заводе! Садился за парту в уголке, колени под подбородок поджимал, чтоб в проход не торчали, очки на нос нацеплял — зрачки-то на шестом десятке не те уже — и зубрил! Физику, естествознание, таблицу Менделеева, реакции химические, интегралы проклятые! Стыдно было до смерти: сидит рядом паренек-подмастерье шестнадцати лет, щелкает задачки про силу тока как семечки, а я, царь всея Руси, глазами хлопаю и не разумею, отчего провод греется!
Петр усмехнулся в седеющие усы, и в голосе его прозвучала застарелая, по-детски трогательная досада:
— Сам-то я, почитай, полуграмотный был даже в свои времена. Меня дьяк Никита Зотов учил часослову да псалтырю — грамотей тот еще, пьяница беспробудный. А по цифири да фортификации меня голландец Франц Тиммерман натаскивал на скорую руку, когда мы ботик в сарае чинили. Вот и вся моя академия. И тогда всю жизнь учился, и сейчас довелось. Ничего, перетерпел. Зубы стиснул, пальцы чернилами перемазал — и догнал за два года. Учиться, Владимир Ильич, никогда не поздно, коли держава за спиной горит.
Ленин снова медленно прошелся по кабинету. Его лицо было серьезным, строгим и полным глубочайшего, искреннего уважения. Он подошел к чайнику, налил два стакана крепкого остывшего чая, пододвинул один Петру, а второй взял в руку:
— Что ж, гражданин президент… Снимаю шляпу. Ваш тезис о вечерней школе мы внесем отдельной строкой в декрет о полной ликвидации