Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Ленин шагнул навстречу вошедшему — и его цепкая, сухощавая ладонь утонула в мозолистой клешне первого императора и первого президента. Взгляды их скрестились: прищуренные, монгольские, бритвенно-острые глаза теоретика революции и круглые, навыкате, горящие неукротимой первобытной волей очи строителя империи.
— Здравствуйте, гражданин Романов, — с легкой картавинкой, спокойно и веско отозвался Ленин. — Кресло не жмет, потому как рассиживаться в нем некогда. С приездом из Первопрестольной. Как пути?
— Пути кладут, — Петр тяжело опустился в предложенное кожаное кресло, которое жалобно скрипнуло под его весом, бросил трость к ножке стола и с наслаждением вытянул длинные, обутые в юфтевые сапоги ноги. — Вторые пути от Тулы к Харькову сомкнули на прошлой неделе. Англичане зубами скрипят, палки в колеса совать пытаются, а руда с Кривого Рога на Путиловский уже без перегруза катит… Ты мне зубы не заговаривай, Владимир Ильич. Шляпников сказывал, ты всю ночь над плановыми росписями сидел. Показывай цифирь!
Ленин мгновенно преобразился. Вся светская ирония слетела с него; он придвинул стул вплотную к столу, распахнул объемистую картонную папку и положил перед Петром сброшюрованные листы, испещренные колонками цифр, графиками и диаграммами.
— Вот, извольте видеть, Петр Алексеевич. Черновые наметки Государственного общехозяйственного плана на пятилетний срок. Мы с Глебом Кржижановским и профессорами Политеха свели баланс.
Сухой палец Ленина уверенно постучал по развернутой карте европейской части страны, расчерченной синими и красными кругами.
— Война выбила старый частновладельческий рынок, и слава богу. Но хаотическая национализация — тупик. Нам нужна строжайшая централизация командных высот. Первое — районные электрические станции. Волховстрой закладываем в мае. Днепрогэс — чертежи готовы, гидротурбины берем у шведов в обмен за лес и бакинский мазут. Второе — Урало-Кузнецкий металлургический комплекс. Соединить уголь Кузбасса с рудой горы Магнитной. Сквозной сверхмагистралью. Частник такой проект не потянет, частнику подавай быструю копейку на ситце. Только государство! Государственная монополия внешней торговли, твердые хлебные цены и плановое распределение металла.
Петр склонился над чертежами. Его тяжелое, изборожденное возрастными морщинами лицо застыло. Взгляд впивался в чертежи с жадностью матерого шкипера, нашедшего точный фарватер в незнакомом море.
Он вытащил из кармана огрызок чертежного карандаша, послюнявил грифель и с силой черкнул поперек уральского узла:
— Магнитную гору одобряю. Я Демидову еще в те годы пенял, что он руду поверхностно ковыряет, в глубь не идет. Тут плавить надобно миллионами пудов. Но рельсы, Владимир Ильич! Смотри сюда, — карандаш царя с хрустом ткнулся в синьку. — Ты на Волхов ток дашь, а цемент откуда повезешь? Заводы в Вольске стоят, баржи на Волге старые, пересохли. Сперва баржевой флот обнови, а опосля плотину городи, иначе гравий тачками таскать будешь до второго пришествия!
Ленин кивнул, быстро делая пометку на полях.
— Справедливо, Петр Алексеевич. Транспортный узел — наше узкое место. Но есть проблемы иного толка, не только в чугуне и бетоне. — сказал он.
— То мне ведомо, — покривился Петр. — И с жильем худо в городах. Покуда нового не выстроили, придется тем, у кого по пятнадцать комнат на троих, потесниться, даже если не хотят. И иное внимания требует. Мужикам в деревнях агитацию за артели проводить, вскладчину-то трактор купить куда как проще, нежели в одиночку на оный копить. Есть беда, с которой надобно в первую голову бороться. Безграмотность в деревне — вконец уничтожить. Детей учим — хорошо. Вечерние рабочие школы — тоже хорошо. А что взрослые крестьяне «аз» от «буки» отличить не могут, никуда не годится. Скажи Луначарскому, чтоб в школах деревенских по воскресеньям мужиков да баб грамоте учили.
Ленин снял пиджак, повесил его на спинку и с нескрываемым, въедливым любопытством посмотрел на президента.
— Знаете, гражданин Романов… — тихо, с характерным прищуром произнес он. — Я вот смотрю на вас и, признаться, не перестаю удивляться. Вы ведь здесь освоились так, будто никогда из этого двадцатого века и не отлучались. Паровозы, турбины, станки, телеграфы… Скажите начистоту: вы никогда не ловили себя на мысли, что поспешили родиться? Что явились тогда, в семнадцатом веке, слишком рано для своего масштаба? Родись вы сейчас — вам не пришлось бы ломать хребты и топором махать.
Петр замер. Карандаш застыл над графой чугунного литья.
Великан медленно поднял голову. В его глазах вспыхнул насмешливый, едкий и глубокий огонь человека, знавшего о России нечто такое, что не укладывалось ни в один философский трактат. Он выпрямил спину, отбросил карандаш и коротко, хрипло хохотнул:
— Поспешил родиться, говоришь? Эх, Владимир Ильич, голова у тебя умная, книжек за границей прочел три воза, а скажешь порой — хоть святых выноси!
Петр подался вперед, уперев тяжелые локти в сукно министерского стола:
— В самое время я тогда родился! День в день, час в час! Опоздай я хоть на двадцать лет — где бы Россия нынче была? Карл шведский стоял бы гарнизоном в Новгороде да Пскове, а то и в Киеве. Турок на Дону крепости держал бы. Поляки сидели бы на Смоленщине, а мужик русский в лаптях лыковых кланялся бы заморским приказчикам да псалмы бубнил у лучины. И то ежели б дозволили. Не проруби я тогда то окно в Европу, не поставь флот на Балтике, не принуди дураков цифирь учить — не было б той России, в коей уже ты родился. И ты… ты сейчас не планы бы электрификации чертил, а сидел бы в глухом уезде под немецким бароном, крестился бы на гром небесный и платил подать за право дышать. Я землю эту из болота вытянул и железом обшил, чтобы тебе было на чем фабрики строить!
Ленин усмехнулся, ничуть не обидевшись на резкость:
— Историческую преемственность я не оспариваю, Петр Алексеевич. Диалектика отрицания отрицания в чистом виде. Но я о другом. Что подтолкнуло вас… вас, самодержца всероссийского, абсолютного монарха, собственноручно рубившего головы стрельцам и прикреплявшего мужиков к заводам навечно, в корне переменить отношение к классам? Почему вы не попытались восстановить монархию, пусть даже встроив в нее социальную составляющую?
Петр помрачнел. Веселость мгновенно сошла с его лица, уступив место глубокой, застарелой усталости. Слом собственной натуры дался ему три года назад очень тяжело, до сих пор болело… Он потянулся к карману, достал портсигар, вынул толстую папиросу и чиркнул спичкой о край стола. Сизый махорочный дым заволок лампу.
— А потому, Владимир Ильич, что глаза у меня на лице, а не на затылке, — сказал Петр. — Двести лет назад