Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Фалькенгайн вынул из папки две телеграммы с красными грифами особой срочности:
— Полчаса назад получено экстренное сообщение из Вены. Император Франц-Иосиф… сломлен. Австро-Венгерский генеральный штаб официально уведомил нас, что монархия выходит из войны. Они начали сепаратные переговоры с русскими через Швейцарию. Карпатский фронт открыт настежь. Русские армии генерала Иванова спускаются на Венгерскую равнину, не встречая сопротивления.
Вильгельм закрыл глаза рукой. Сухой стон вырвался из его груди:
— Габсбурги… Предатели… А Османская империя? Энвер-паша?
— В Константинополе военный переворот, государь, — тихо произнес Бетман-Гольвег. — Младотурецкий триумвират пал. Армейские части под предводительством генерала Мустафы Кемаля подняли восстание. Султан Мехмед V в панике бежал на британском военном транспорте в Александрию. Кемаль объявил о создании временного национального правительства и немедленном прекращении огня. Турция капитулировала. Русские десанты без боя занимают Трапезунд и готовятся к высадке в Босфоре.
Кайзер медленно опустил руку.
Он посмотрел на маленькую шахматную доску перед собой. Белый резной король стоял в окружении пешек, зажатый черными ладьями и ферзем у самого края доски.
Вся грандиозная имперская мечта Гогенцоллернов — «Рывок на восток», железная дорога «Берлин — Багдад», мировое господство, великий флот открытого моря — рассыпалась в прах за шесть месяцев.
Единственная надежда германского Генерального штаба строилась на внутреннем взрыве в России. Берлин бросил миллионы золотых марок через Стокгольм и Копенгаген на раздувание стачек, вместе с Лондоном слал деньги на подкуп сепаратистов в Туркестане и на Украине, на поддержку пораженцев из большевистских и эсеровских кругов. Германия ждала, что гнилая самодержавная плоть рухнет под собственной тяжестью при первом же ударе снарядного кризиса.
Но этот безумный царь… Этот явившийся из прошлого Петр купировал заразу в самом зародыше. Вместо русской революции Германия получила на своих границах вооруженную до зубов народную империю, спаянную яростной волей своего основателя. Да, не каждому государю выпадает стать основателем двух империй, причем, на одной и той же территории… У судьбы действительно оказалось извращенное чувство юмора.
А теперь пожар, раздутый Германией, перекинулся в ее собственный дом.
— Что в Берлине, Бетман? — хрипло спросил кайзер.
Рейхсканцлер побледнел еще сильнее:
— Вчера на заводах Круппа в Эссене забастовали сорок тысяч рабочих. Требуют хлеба и мира. В Берлине толпа штурмовала продовольственные склады. Карл Либкнехт и Роза Люксембург открыто призывают с трибун к созданию Рабочих комитетов по русскому образцу. Если мы не подпишем перемирие немедленно… революция сметет империю в течение двух недель. Войска столичного гарнизона ненадежны. Среди них тоже идет пропаганда.
Вильгельм долго сидел неподвижно. В тишине кабинета было слышно только, как за окнами барабанят тяжелые капли силезского ливня.
Затем протянул дрожащую правую руку к шахматной доске. Пальцы монарха коснулись белого резного короля… и медленно, осторожно положили фигуру набок, на черную клетку.
Игра была окончена.
Кайзер поднял глаза на начальника Генерального штаба. В зрачках германского императора больше не было воинственного блеска — осталась лишь бездонная, выжженная позором пустота.
— Составьте телеграмму в Стокгольм, — раздельно, роняя слова точно комья могильной земли, приказал Вильгельм. — На имя короля Густава для передачи государю Петру Алексеевичу в Санкт-Петербург.
Он тяжело перевел дух:
— Германия… принимает условия. Все статьи без изъятия. Не перемирия — мира. Войскам на всем протяжении Восточного фронта — прекратить огонь сегодня в полночь. Спасайте… спасайте то, что еще можно спасти для Фатерлянда, господа.
Вильгельм отвернулся к темному окну, кутаясь в полы уланского мундира. За стеклом бушевала гроза, хороня под раскатами грома Второй рейх, так и не сумевший переломить русскую историю.
Часть V. Пепел империи
Петроград встречал осень непривычным, пронзительным звоном. Колокола Исаакиевского собора гудели во всю мощь своих тяжелых бронзовых языков, им вторили перезвоны Казанского, Спаса-на-Крови и далекий, серебряный благовест Петропавловской крепости. Золотой шпиль Адмиралтейства горел в лучах скупого осеннего солнца, а на Дворцовой площади колыхалось необозримое, стотысячное людское море.
На балконе Зимнего дворца стояли двое.
Впереди, изрядно возвышаясь над чугунной решеткой, замер Петр. На нем был простой темно-зеленый сюртук преображенского покроя без наград, в руке — неизменная трость. Рядом стоял Николай II в парадном общевойсковом генеральском мундире с Андреевской лентой через плечо.
Час назад по всем церквам, фабрикам и гарнизонам империи был зачитан Высочайший совместный манифест двух монархов. Война завершается сокрушительной, безоговорочной победой русского оружия. Германия вот-вот капитулирует, Австро-Венгрия трещит по швам, в Турции переворот, древний Царьград ждал русских десантов, а Восточная Пруссия навечно вошла в состав державы.
Площадь ревела в экстазе. Шапки летели в воздух, тысячи людей ликовали. Над толпой колыхались хоругви, портреты Петра Великого и красные полотнища рабочих комитетов.
Николай Александрович счастливо, широко улыбался, приветственно помахивая белой замшевой перчаткой ликующему народу. Глаза последнего самодержца сияли чистым, почти детским восторгом: кошмар миновал, позор японской кампании был смыт величайшим триумфом в современной истории династии, империя стояла в зените славы.
— Поглядите, Петр Алексеевич… — взволнованно прошептал Николай, тронув предка за рукав. — Народ славит нас! Какая мощь… Какое великое единство престола и земли!
Петр не улыбался.
Его лицо под козырьком офицерской фуражки казалось высеченным из серого финляндского гранита. Глаза смотрели поверх голов ликующей толпы — туда, за Неву, где над заводскими трубами Выборгской стороны клубился тяжелый, маслянистый дым мартенов.
Он слишком хорошо знал анатомию народных бунтов и цену царской славы. Петр видел то, чего не замечал ослепленный победами потомок: рабочие дружины стояли на площади сомкнутыми, дисциплинированными колоннами. На лацканах пиджаков приколоты красные банты. Они славили не династию Романовых, а победу собственного труда и требовали обещанной земли, школ и законов.
Тяжелая балконная дверь тихо скрипнула. Из полумрака парадной залы на балкон неслышно скользнул лейб-медик Боткин. Лицо доктора было серым от усталости.
Николай обернулся, улыбка на его лице мгновенно угасла:
— Евгений Сергеевич? Что там?.. Алеша?
Боткин подошел вплотную, низко опустив голову, чтобы слова не долетели до стоявших в зале адъютантов:
— Приступ, Ваше Величество. Острейший приступ гемоартроза правого локтевого сустава и забрюшинное кровоизлияние.
Николай пошатнулся, словно получил удар в грудь:
— Но как же… Ведь в Крыму… Ведь он бегал! Он рубил лозу шашкой!
— В Крыму было сухое солнце и морской покой, государь, — тихо, но беспощадно произнес врач. — А здесь — балтийская гниль, сырость и сквозняки. Отрок вчера споткнулся на ковре в детской, задел локтем дверной косяк. Малейший разрыв капилляров… Температура под сорок. Мальчик кричит от