Эксперимент вне расписания - Елена Валериевна Горелик
Георг подошел к столу, бессильно опустил кулак на полированное дерево:
— Мы банкроты, Мэй. Без русских денег, без контроля над их ресурсами Британия выходит из этой войны финансовым калекой. Кайзер побежден, да. Но хозяином Европы стал не Лондон и не Париж. Хозяином стал этот долговязый хам, который прямо сейчас сидит в замке прусских королей и диктует цивилизованному миру свои правила. Плюс заокеанские промышленники, чьи цеха Петр загрузил заказами до предела и которым мы сами должны больше, чем зарабатываем. Президент Вильсон доволен как никогда… Ты слышала новость? В американских школах и при университетах в будущем году намерены открыть курсы русского языка, уже нанимают преподавателей в Петрограде и Москве. И что-то мне подсказывает, что недостатка в желающих учиться не будет…
За окном дворца толпа взревела с новой, сокрушительной силой. Тысячи голосов затянули «Rule, Britannia!», но в шуме этих победных труб для британской короны уже отчетливо слышался погребальный звон по ее мировому господству.
— Россия — бездонная бочка с ресурсами, Мэй, — тихо сказал «кузен Джорджи». — Но стоит кому-то из цивилизованных государей протянуть к ним руку, как объявляется какой-нибудь Петр или ему подобная персона, и все летит к черту. Но если ранее русские сами не знали, что делать со своим богатством, то Петр…
— Я читала записи времен короля Вильгельма Второго, Джорджи. Этот Петр… Он истинный варвар… Что ты предлагаешь?
— Договариваться.
— С ним?
— Больше не с кем, дорогая. В противном случае мы банкроты.
Часть III. Ультиматум
В Мраморном зале Зимнего дворца царила странная, обманчивая прохлада. Огромные люстры горного хрусталя отражались в полированных плитах серого и розового уральского камня, а вдоль высоких венецианских окон мерно вышагивали парные часовые сводной роты Семеновского полка. Они шагали не по придворному уставу — без гвардейского церемониального вытягивания носка, а тяжелым, пружинящим шагом фронтовиков, и штыки их мосинских трехлинеек хищно поблескивали в рассеянном свете пасмурного полдня.
За спинами официальных послов Антанты и нейтральных держав жались вторые секретари, военные атташе и стенографисты. Среди этой пестрой дипломатической свиты двое держались с подчеркнутой, почти неприметной скромностью.
Оба были одеты в одинаковые безупречные темные фраки мелких чиновников британского Форин-офиса. Тот, что постарше — сухощавый, с узким бледным лицом и бесцветными глазами, перебирал в кожаной папке листы ведомственной бумаги. Второй, чуть моложе, с тонкими, едва заметными усиками и тяжелым перстнем с сердоликом на мизинце, стоял полубоком, не поднимая взгляда от пола.
— Вы заметили караулы на лестнице, сэр? — едва шевеля губами, тихо бросил младший, делая вид, что правит кончик стального пера о лист шершавой бумаги.
— Заметил, Джон, — так же едва слышно отозвался старший, не поворачивая головы. — Семеновцы. Ни одного чина придворной полиции. Ни единого жандармского аксельбанта на всем втором этаже.
— Наша резидентура на Литейном практически ослепла, — продолжал младший, и в его сухом шепоте прозвучала непривычная для британского агента нервная дрожь. — Полковник Батюшин из контрразведки Северо-Западного фронта третью неделю выворачивает столичные департаменты наизнанку. Старую охранку разогнали к чертовой матери. Половину жандармских генералов разжаловали и погнали рыть окопы. А те шестеро из военно-цензурного комитета, через кого мы получали копии донесений Ставки… они просто исчезли, сэр.
— Что значит «исчезли»? — бровь старшего едва заметно дрогнула. — Арестованы? Сидят в казематах крепости?
— В том-то и ужас, что никаких арестов не было. Ни судов, ни публикаций в «Правительственном вестнике». Люди вышли из своих квартир на Сергиевской и Фонтанке — и растворились в воздухе. Ни трупов в Неве, ни записей в тюремных книгах. Говорят, на Выборгской стороне работает специальная следственная канцелярия… без вывески, под началом фельдфебелей Преображенского полка. Этот варвар возродил Тайную канцелярию времен Ромодановского и Ушакова. Наша сеть сыплется, как сухой песок. Если он доберется до флотских связных в Гельсингфорсе, нам придется сворачивать миссию и эвакуироваться через Архангельск.
— Замолчите, — оборвал старший. — Он идет.
Тяжелые двустворчатые двери из мореного дуба распахнулись без доклада камергеров. Шаги Петра раздались под сводами зала, точно удары свайного молота. На исполине был походный темно-зеленый китель, с серебряными пуговицами морского ведомства. На ногах — тяжелые сапоги. Лицо царя после кенигсбергской канонады еще словно хранило сероватый пороховой загар, а правая рука сжимала неизменную двухсотлетнюю дубовую трость с литым латунным набалдашником.
Следом, держа под мышкой тонкую кожаную папку, вошел министр иностранных дел барон Розен, а за ним — поручик Воронов.
Дипломаты замерли, выстроившись полукругом у длинного дубового стола. Сэр Джордж Бьюкенен и Морис Палеолог шагнули вперед, готовясь развернуть свитки нот и пространных деклараций о «союзнической солидарности и границах законных компенсаций».
Петр даже не взглянул на предложенное кресло во главе стола. Он подошел вплотную к краю столешницы, с размаху вогнал латунный наконечник трости в стык между паркетными плашками — звук был сухим, коротким, как щелчок взведенного курка — и оперся на нее обеими ладонями. Глаза царя медленно, тяжело обошли собрание.
— Сидеть не стану, и вам штаны протирать не советую, — голос Петра ударил под лепные своды, разом заглушив шелест бумаг. Говорил он по-русски, отчеканивая каждый слог с ядовитой, свирепой четкостью, а Розен бесстрастно, скороговоркой переводил на французский. — Слушать меня со всем прилежанием. Словесные кружева плести, как вы при Версале да в Лондоне за века привыкли, недосуг. Время дорого, пушки на Висле не остыли. Сказываю один раз, прямо и без уверток.
Палеолог судорожно сжал в пальцах золотое пенсне, Бьюкенен окаменел, вытянув сухую шею из крахмального воротничка.
— Германия разбита, — отчеканил Петр, и желвак на его скуле дернулся мелким тиком. — Кенигсберг взят под русскую руку. Флот кайзера на Балтике более силы боевой не представляет, наша авиация господствует в небе. Армии выходят к Данцигу. Кайзер же предлагает едино лукавое перемирие — дабы под предлогом переговоров собрать силы для удара. Тому не бывать, однако