Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов
Пока зал вставал, Светлана ни разу не посмотрела на меня, хотя, думаю, ей очень хотелось: операторы ждали именно этого взгляда. Лицом она владела безупречно, а выдали её стальные шпильки в причёске: они мелко дрожали, и почувствовать это в зале мог только я. С самого избрания наш договор лежал у неё под замком. Сегодня о нём узнали все, причём так, как решила она. Облегчение и торжество при камерах не покажешь, поэтому достались они одним шпилькам.
Прошлой осенью такой отказ кончился бы мятежом: восемнадцать проигравших только и ждали повода. Сегодня Дума стояла за свою княгиню, и это значило, что власть её окрепла. Белгород отходил ко мне, но отдавала его она сама. Сидеть сложа руки, пока за тебя выигрывают, оказалось приятнее, чем я думал.
Светлана дождалась тишины и повернулась к третьему ряду.
— Господин посол, передайте князю Дашкову: в его защите Белгород не нуждается. Пусть лучше прибережёт её для Липецка, там она нужнее.
Дипломат повернулся ко мне, видно, рассчитывая услышать от сюзерена что-нибудь помягче, и на этот раз обошёлся без поклона. Я кивнул, и больше ничего Дума от меня в тот день не получила. Посол поднялся и, одёрнув пиджак, двинулся к дверям через весь зал. Операторы вели его объективами до самого порога, и вслед ему не крикнул никто. В Воронеж он увозил простую новость: княжество Дашкову не взять, и вся страна, смотревшая трансляцию, узнала её одновременно с ним.
Остаток дня ушёл на дела, ставшие с этого утра у нас с Белгородом общими. В перерыве я вышел во двор резиденции и позвонил Евдокиму, а к вертолёту княгиня проводила меня под вечер. Лопасти уже неторопливо набирали ход. У самой подножки Светлана остановилась.
— Сегодня я закрыла дорогу к трону и собственному сыну.
Голос у неё не дрогнул, только перчатки она смяла в кулаке. Объяснять она ничего не стала, а мне переспрашивать не требовалось. Для Дашковых Пётр оставался племянником Валентины, сыном её покойного брата, и законным наследником по крови. Посадить его в Белгород «по праву» они могли попытаться в любой год, стоило парню однажды снова согласиться стать живым знаменем. Однако отныне прийти за княжеством можно было только через меня. Обещания насчёт Петра я не повторил: Светлана его помнила. Я пожал ей руку, и она отступила от винтов, придерживая подол.
— Как прошло, Ваше Высочество? — Галиев обернулся ко мне, едва я поднялся на борт.
— Я молчал.
— Значит, хорошо, — кивнул он. — Когда вы говорите, мне потом вечно приходится садиться под обстрелом.
Вертолёт взял курс на северо-восток, к Угрюму. Солнце село, и небо, ещё тлевшее закатом за левым бортом, за правым наливалось густой синевой, а внизу одна за другой зажигались деревни. Гвардейцы в салоне дремали, привалившись к переборке, а я, глядя в иллюминатор, прикидывал, с каким постным лицом посол будет докладывать мерзавцу Дашкову.
Звёзды за правым бортом начали пропадать, и гасли они не по одной, а широкой полосой. Рядом с нами поднималось что-то огромное, и поначалу я принял это за грозовую тучу. Потом оно вошло в свет бортовых огней, и я разглядел крылья, тёмно-красные и тяжёлые, с жилами, медленно ворочавшимися в толще.
Птица вся состояла из крови.
Такая же однажды легла у меня на глазах поперёк дороги под Астраханью. Размах её крыльев раза в четыре превышал длину нашей машины, однако она ими ни разу не взмахнула: шла ровно и беззвучно, не отставая от нас. Капли, то и дело срывавшиеся с кромки, рассыпались в воздухе розовой пылью. Выругавшись сквозь зубы, Галиев вцепился в штурвал.
Птица обогнала нас и замерла на пути вертолёта. На её спине сидел верхом знакомый старик в тёмном костюме, застёгнутом на все пуговицы, и, не отрывая глаз, смотрел на меня.
Глава 13
Галиев выругался второй раз, длиннее первого, и бросил машину в вираж, уводя её в сторону от красной громады. Птица качнулась следом и снова встала у нас перед носом, на прежнем расстоянии. Гаврила, Евсей и Ярослав проснулись разом. Я ещё не успел отвернуться от иллюминатора, а все трое уже сидели с оружием на коленях и смотрели на меня, ожидая приказа.
— Ваше Высочество, куда от него уходить? — пилот не отрывал глаз от стекла. — Он идёт быстрее нас.
— Никуда. Садись, — ответил я и повернулся к салону. — Оружие не поднимать. Кто выстрелит, будет объясняться со мной, если доживёт.
Галиев покосился на меня через плечо и повёл машину вниз, высматривая под собой ровное место.
— Вы ж сегодня весь день молчали, Ваше Высочество, — проворчал он. — А садиться всё равно приходится.
Мы опустились на поле между двумя перелесками, в прошлогоднюю стерню, пробитую молодой травой. Фара под брюхом машины вырезала из темноты длинный белый клин. Птица села у самого его края, в полусотне шагов от нас, и ушла в землю, как вода в песок. На её месте остался стоять сухой старик. Он ждал, заложив руки за спину, и в свет не входил.
Гвардейцам я велел выйти и встать у машины, с опущенным оружием. Спрыгнув на землю под ещё вращавшимися лопастями, я направился к нему через полосу света. Моя тень ложилась вперёд и добиралась до его ботинок раньше меня.
По дороге я успел понять, почему Иона Авдеевич дождался именно этого вечера. Пока голова Барак-хана, брошенная им самим к ногам Абулхаира в астраханской дельте, лежала незарытой, Средний жуз ещё мог передумать и уйти к Джахангиру. Несколько дней назад хан, опустив её в могилу у родовых курганов, окончательно объединил Орду. Только собрать её мало: её ещё надо сохранить, и, прежде чем решать, старик хотел проверить, умею ли я держать то, что беру. Сегодня это видела вся страна: с утра «Эфирнет» показывал из Белгорода, как Воронеж пытался отнять у меня княжество и ушёл ни с чем, хотя я за всё заседание не сказал ни слова. Говорить со мной Дондуков собирался без хана и без лишних ушей, а в Угрюме свидетели стоят на каждой стене. Гемомант, чуявший кровь на полстепи, отыскал бы вертолёт с живыми людьми не труднее, чем костёр в ночном поле. Поэтому он и перехватил меня в небе, на обратном пути.
Вблизи лицо Грандмагистра оказалось бледным до восковой желтизны, и я поймал себя на мысли, что у