Император Пограничья 33 - Евгений И. Астахов
— Ствол с завода отправляют один раз, и потом по ветке месяцами возить нечего. Регулярных ночных составов небывалой пушкой не объяснишь.
Меровинг слушал, покачивая стакан, и не перебивал. Вторую мысль Габсбург высказал сам: она пришла бы в голову всякому, кто сопоставит объявленную разведку недр с закрытой стройкой.
— Или он роет. Раз барьер не пробить, под ним можно пройти. Нет, глупость…
Вскинувший на него глаза француз не успел ничего сказать: хозяин кабинета уже качал головой. Устройство купола он знал по собственному Бастиону: поле, перекрывающее небо над Берлином, уходит и под землю, смыкаясь снизу чуть ниже технических ярусов. Подкоп упрётся в ту же преграду, что и снаряд.
— Не роет, — закончил Габсбург. — Нефть он ищет, потому что своей у него ещё недавно не было. Перестраховывается.
Он снова перебрал в уме признаки, примеряя их к обеим версиям. Люди со стороны и деньги мимо казны подходили к любой.
— Не сходится, Хильдеберт, — признал он. — Ни одна не годится целиком.
Вслух такое Альбрехт произносил раз в несколько лет. Меровинг это знал и с ответом не торопился.
— Что бы он там ни отливал, Альбрехт, Бастионы штурмом не берут, — француз отставил стакан. — Я говорил вам это ещё в Вене.
Кивнув, Габсбург по привычке потянулся было к бокалу, однако передумал и налил себе минеральной воды гостя: к ней, по крайней мере, пока не приложил руку ни один из них. Пальцы свободной руки тем временем сами нашли верхнюю пуговицу мундира, проверили, на месте ли она, и отдёрнулись, как от огня.
* * *Евдоким Соколов, командир Валькирий, пришёл к дочери после полудня. Гравий на дорожке, прогретый по-летнему жарким майским солнцем, хрустел под сапогами так громко, что бывший десятник невольно ступал мягче.
На могиле Марины уже лежали цветы, белые и жёлтые тюльпаны, ещё не успевшие поникнуть. Привезли их утром из резиденции, и Евдоким знал это, даже не спрашивая. На стеле, поставленной в память павших за Угрюм, высекли и имя дочери, а в день рождения каждого из них по распоряжению Великого князя на могилу отправляли цветы. Выходило, что Марину помнил не только лишь её отец. Свой букет, купленный у ворот, он положил рядом и поправил стебли, чтобы не примять чужие.
Потом он сел на скамью у ограды, снял фуражку и долго молчал. Морщины на обветренном лице легли у него за эти годы глубже, только спину он так и не согнул. Потеряв жену ещё до гибели дочери, в такие дни он вспоминал обеих.
Марина служила в княжеской гвардии медиком. В войну с Владимиром, в ночной схватке с усиленными бойцами Гильдии Целителей, её саму ранили, однако первым делом она закупорила Раисе Лихачёвой пробитую артерию на шее, а собой заняться не успела и живой до лазарета не добралась.
— Ну, здравствуй, дочка, — сказал он наконец. — С днём рождения тебя.
Над головой шелестела молодая берёза. Евдоким помял фуражку в руках.
— Девчонок у меня теперь столько, что ты бы не поверила. Стены держим мы, и ночные посты тоже. Мужики в дружине ворчат, что скоро весь Угрюм окажется под Валькириями, а им останется картошку чистить, — он хмыкнул в усы. — На твоё место в гвардию взяли парня из нового пополнения. Толковый, руки быстрые. Тебе бы понравился, хотя ты бы всё равно нашла, к чему придраться.
Он помолчал, глядя на тюльпаны.
— А утром мне сама Раиса позвонила. Куда едет, не сказала, у неё теперь всё секретное. Только и обмолвилась, что помнит про тебя.
Этот звонок грел Евдокима с самого утра. Раиса жила, потому что в ту ночь Марина думала о ней, а не о себе. Этой жертвы Лихачёва не забыла, да и забыть бы не смогла.
За спиной послышались шаги, и Евдоким обернулся. По дорожке с узелком в руке шёл Борис, командир угрюмской дружины. Поймав взгляд Евдокима, тот ещё издали махнул: сиди, мол. За те годы, что они знали друг друга, бывший охотник ещё больше раздался в плечах, а борода у него стала окладистой, как у боярина. Да и одевался он теперь не как простой охотник, а как заправский аристократ, в добротном пиджаке с рубашкой и при часах на цепочке: жена вошла во вкус и взялась приодевать мужа, «чтоб не стыдно было перед соседями».
Борис постоял над могилой, сцепив руки перед собой.
— Здравствуй, Маринка, — он опустился на скамью рядом и положил узелок между ними. — Жена пирогов напекла. Велела тебя накормить, а то, говорит, ты с утра на одном чае держишься.
— Откуда ей знать, что я ел?
— Она всё знает, — вздохнул Борис. — И чинов не признаёт. Я ей в первый же день после воеводиного указа сказал, что теперь дворянин. Она ответила: хорошо, ваше благородие, только дрова сами себя не наколют. С тех пор, когда сердится, иначе меня и не зовёт, а это хуже любой ругани.
Евдоким развернул холстину и взял пирог с капустой, ещё тёплый, а второй отдал Борису. Жуя, командир дружины жаловался на новые порядки: с тех пор как завели округа, его вместе с людьми посылают в любую деревню, где к околице вылезли Трухляки, и дома он ночует через раз. Бить Бездушных и патрулировать леса полагалось Стрельцам, но засидевшаяся в крепости дружина, по мнению воеводы, ржавела, и её стали гонять на любую мелочь, до которой у тех не доходили руки, а заодно на облавы против браконьеров, контрабандистов и прочих лихих людей. Ворчал он с удовольствием человека, которому наконец есть где развернуться.
Магофон в нагрудном кармане завибрировал, и, достав его, Евдоким прочёл на экране имя, какого сегодня никак не ждал. Утром в казарме Валькирии смотрели прямой эфир из Белгорода, и он видел Великого князя в здании их Думы, неподвижного под камерами. Забот у государя в такой день было больше, чем у всего Угрюма вместе взятого.
— Слушаю, Ваше Высочество.
Борис перестал жевать и деликатно отсел на край скамьи.
— Здравствуй, Евдоким, — голос Прохора пробивался сквозь лёгкий треск. — Я помню, какой сегодня день. Пришёл бы сам, если бы не Белгород.
— Знаю. Видел вас утром.
— У стелы я читаю её имя каждый раз,