Северный ветер - Алекс Крэйтон

друг другу впечатления от этого необычного гостя. И Дмитрий почувствовал, что первый шаг сделан правильно. Остальное должно было решиться в ближайшие дни, за костром, за разговорами, за тем обменом дарами и обещаниями, который мог либо скрепить их союз, либо навсегда его разрушить. Но сейчас, сидя у огня рядом с Айн-э-куру, слушая, как тот рассказывает о своих землях, о людях, о медведях и о море, Дмитрий с удивлением для себя понял, что впервые за долгие месяцы чувствует не страх, а предвкушение. То самое предвкушение, которое он испытывал когда-то, когда впервые взял в руки плотницкий инструмент в этой чужой стране, когда впервые построил своё изделие из дерева, когда впервые увидел, как его работа приносит пользу людям. Может быть, думал он, глядя на огонь, это и есть та самая дорога, ради которой он и был послан сюда. Не для того, чтобы открывать новые земли для торговли, а для того, чтобы понять, что между народами нет непреодолимых границ, если есть уважение и желание говорить.

Корабли стояли у берега, паруса были убраны, и в тишине осеннего вечера Дмитрий слышал, как вода плещется о борта, как ветер шелестит в кронах деревьев за стойбищем, и как вдали, где-то за горизонтом, начинается та самая большая вода, которая должна была привести к землям его предков. А пока что он сидел у костра с айнами, и в его душе, вопреки всему, росла тихая, глубокая радость человека, который наконец-то знает, куда идёт.

Утро следующего дня застало стойбище айнов в необычном оживлении. Женщины сновали между жилищами, мужчины разжигали костры, и Дмитрий, выйдя из хижины, где провёл ночь, понял: сегодня решится многое.

Айн-э-куру встретил его у большого костра, уже без вчерашней настороженности во взгляде.

— Мои люди говорили с духами всю ночь, — сказал старейшина, кутаясь в меховую накидку. — Духи сказали: этому человеку можно верить. Но духи любят ошибаться, поэтому я буду смотреть за тобой сам, своими глазами, ещё много лун. А пока — прими то, что мы можем дать тебе в знак начала пути.

Он подал знак, и к костру потянулась вереница соплеменников с дарами. Первым положили к ногам Дмитрия три больших связки собольих шкур — настолько тёмных и густых, что мех отливал синевой в утреннем свете. За ними — резные костяные амулеты, каждый в форме медведя или орла, вырезанные с той же грубоватой, но точной силой, с какой был сделан и оберег, некогда открывший Дмитрию путь к этому костру. Молодая женщина поднесла плетёный короб с вяленой рыбой и кореньями — припасы на дорогу, как объяснил переводчик, «чтобы Айн-э-куру знал: ты не уйдёшь голодным из его земли». Последним положили к его ногам длинное копьё с наконечником из моржовой кости, отполированным до блеска.

— Это копьё принадлежало моему отцу, — сказал старейшина, и в голосе его впервые прозвучало что-то похожее на тепло. — Я дарю его не воину. Я дарю его человеку, который пришёл говорить, а не воевать. Пусть оно напоминает тебе, что сила и мудрость — не одно и то же, но идут рядом, как ты и твой корабль.

Дмитрий поклонился так низко, как только позволяла ему спина, и, выпрямившись, снял с пояса свой собственный клинок — не парадный, но добротной работы, с гардой, украшенной тонкой чеканкой, — и протянул его старейшине обеими руками.

— Пусть эта сталь останется в твоём роду, Айн-э-куру, как знак того, что слово, данное у этого костра, крепче любого металла. Я вернулся сюда — не как гость, а как друг, который держит обещания.

Старик принял клинок, долго рассматривал его, а затем кивнул, будто что-то для себя решив окончательно.

К полудню, когда корабли уже готовились сняться с якоря, а последние тюки с мехами и провизией поднимали на борт «Святого Михаила», капитан 'Северной звезды" — голландец Виллем Ротгирс, человек немногословный и сухой, как вяленая треска, но безупречно знавший здешние воды по рассказам поморов и собственным картам, — пригласил Дмитрия в свою каюту.

На столе, придавленная компасом и куском янтаря, лежала карта, испещрённая пометками на голландском и японском вперемешку.

— Смотрите сюда, Дзимитори-сан, — начал капитан, водя огрубевшим пальцем по линии побережья. — От этого стойбища мы пойдём вдоль восточного берега Эдзо, здесь пролив узкий и коварный, течения меняются четыре раза на дню — придётся идти осторожно, возможно, встанем на день-два, если ветер повернёт не в нашу пользу. Дальше — вот здесь, — палец скользнул севернее, — есть ещё одно поселение айнов, побольше вашего нового друга, они торгуют с курильцами. Туда мы зайдём за пресной водой и, если получится, за проводником дальше на север.

— А после? — спросил Дмитрий, наклоняясь над картой.

— После — самое трудное. — Ротгирс помрачнел. — Пролив между Эдзо и большой северной землёй, которую местные зовут Карафуто. Голландские шкиперы, что ходили здесь до меня, отмечали сильные туманы в это время года и рифы, не нанесённые ни на одну карту толком верно. Пойдём медленно, будем промерять глубину постоянно. Если повезёт с погодой — доберёмся до северной оконечности Карафуто недели за три, может, чуть больше. Там, по слухам айнов, живут люди, которых называют «нивхи» или «гиляки» — с ними, говорят, торгуют и китайцы, и, возможно, кто-то с материка ещё севернее.

Дмитрий долго смотрел на карту, туда, где линия берега терялась в белом пятне неизвестности, и в груди у него снова шевельнулось то самое чувство — не страх, но острое, почти детское предвкушение.

— Значит, идём дальше, — сказал он тихо, скорее самому себе, чем капитану.

— Идём дальше, — согласился Ротгирс и, впервые за всё плавание, позволил себе подобие улыбки. — Раз уж айны вас отпустили живым и с подарками — грех не воспользоваться удачей, пока она с нами.

Паруса поднялись с полуденным ветром. Дмитрий стоял на палубе, глядя, как берег с фигурами провожающих айнов медленно тает вдали.

Второе поселение айнов, о котором говорил Ротгирс, показалось на горизонте на исходе третьего дня пути — сначала как редкие дымки над низким берегом, затем как скопление длинных, крытых тростником жилищ, вытянувшихся вдоль неширокой бухты. Место было куда многолюднее прежнего стойбища: здесь стояло не меньше сорока лодок, вытащенных на песок, а на воде покачивались ещё с десяток — рыбаки как раз возвращались с уловом, и весь берег был усеян людьми, разделывающими рыбу на вешалах.

Когда «Святой Михаил» и