Северный ветер - Алекс Крэйтон

Он вспомнил, как Мацумаэ говорил ему об айнах: «Если явишься к ним с высокомерием, какое иные из ваших столичных гостей мнят подобающим для беседы с „дикарями“, — не жди добра. Если же явишься с уважением к их земле и их порядкам — многого сумеешь добиться». И Дмитрий решил для себя твёрдо: он явится к ним не как завоеватель и не как надменный посланник великого сёгуна, а как гость, который пришёл учиться и торговать на равных. Он приказал своим людям заранее подготовить подарки — шёлк, несколько клинков, образцы лакированной посуды, которые могли бы заинтересовать айнских вождей, — и дал строгий наказ: никому не проявлять агрессии, никто не должен смотреть на айнов свысока, в разговорах следует быть вежливыми и уважительными, даже если те покажутся странными или непонятными.

Сам он, помня наставления старого вождя, сшил себе одежду в айнском стиле — не совсем их, конечно, но с элементами, которые, как он надеялся, покажут, что он уважает их культуру, а не просто тащит с собой японские порядки. По краям хаори приказал пришить грубую ткань, расшитую орнаментом, напоминающим айнские узоры, и повесил на шею ту самую костяную фигурку медведя, подаренную ему Айн-э-куру, — как знак того, что он помнит и ценит их гостеприимство.

Три недели плавания, — снова подумал он, глядя на воду, которая уже начала менять цвет с прозрачно-зелёного на тёмный, почти синий, по мере того как они удалялись от берега. — Три недели, чтобы подготовиться к встрече, которая может решить очень многое.

И он начал готовиться — внутренне, мысленно, перебирая в голове всё, что знал об айнах, их обычаях, их языке, их землях. Главное было не забывать, кто он есть, и не терять ту самую тишину внутри себя, которую он обрёл в саду камней, — ту тишину, которая давала ему силы смотреть в лицо любой буре.

Первые три дня плавания прошли спокойно. Ветер дул ровный, и команда, постепенно привыкая друг к другу, начала входить в ритм корабельной жизни. Японские матросы, поначалу настороженно косившиеся на голландцев и англичан, вскоре обнаружили, что те знают своё дело не хуже, чем они сами, и вскоре на палубе воцарилась та особая, деловая атмосфера, в которой люди, объединённые общей целью, находят общий язык даже без слов.

Дмитрий большую часть времени проводил на палубе, вглядываясь в горизонт и сверяясь с картами нарисованные по скудным сведениям, что удалось собрать от голландцев и в фактории Мацумаэ. Вокруг простиралось море, постепенно менявшее свой характер по мере продвижения на север: вода становилась холоднее, темнее, и ветер приобрёл ту особую, колючую свежесть, которая напоминала ему о его детстве, проведённом в далёком городе на берегу другого, такого же холодного моря. Иногда по ночам, когда он стоял на палубе и смотрел на небо, усеянное звёздами, ему казалось, что он видит те же самые звёзды, что когда-то видел ребёнком, — но тогда он не знал, что они приведут его сюда, в эту неведомую страну, на этот корабль, под эти паруса.

Айны, когда корабли наконец пристали к берегу на южной оконечности Эдзо, встретили их настороженно, но без враждебности. Несколько десятков мужчин с копьями и луками стояли на берегу, наблюдая за приближением двух больших судов, и Дмитрий, стоя на палубе «Святого Михаила», отчётливо видел, как они переговариваются между собой, оценивая незнакомых гостей. Но когда он, сойдя на берег в сопровождении лишь двух воинов из своей дружины, продемонстрировал костяную фигурку медведя, висевшую у него на груди, и назвал имя Айн-э-куру, их отношение переменилось мгновенно. Один из встречавших, мужчина лет сорока с густой чёрной бородой и татуировками вокруг рта, шагнул вперёд и произнёс на ломаном японском, почти так же, как говорил старый вождь:

— Айн-э-куру ждёт тебя. Иди за мной. Твои люди могут остаться на кораблях — здесь им ничто не угрожает.

Дмитрий, помня наставления Мацумаэ, склонил голову в знак уважения и ответил, стараясь говорить медленно и чётко:

— Я пришёл не как завоеватель. Я пришёл как друг и гость. Я хочу говорить с Айн-э-куру о торговле и о дружбе между нашими народами. И я хочу показать ему, что моё слово — твёрдое, как камень.

Старейшина айнов, когда Дмитрий предстал перед ним, сидел у большого костра в центре стойбища, окружённый своими соплеменниками, и смотрел на гостя с той же спокойной, изучающей внимательностью, с какой он рассматривал его в их первую встречу. Дмитрий, подойдя ближе, опустился на колени прямо на землю — не в японском поклоне, но так, как сел бы перед равным, — и произнёс те слова, которые готовил всю дорогу:

— Я пришёл к тебе, Айн-э-куру, как ты приглашал меня. Я пришёл с миром и с уважением к твоей земле и твоему народу. Я не хочу отнимать у тебя ничего, что тебе принадлежит. Я хочу предложить тебе то, что принесёт пользу нам обоим: нашу сталь, наш шёлк, наши знания — в обмен на ваши меха, вашу рыбу, ваши знания о северных морях. И я хочу, чтобы ты знал: у меня нет ни сил, ни желания принуждать тебя силой. Если ты скажешь «нет», я уйду так же мирно, как пришёл.

Айн-э-куру долго молчал, глядя на него, затем медленно поднялся и подошёл ближе, и Дмитрий почувствовал запах дыма, кожи и старого дерева, исходивший от старика.

— Ты говоришь так же, как и в прошлый раз, — произнёс тот наконец на своём языке, и переводчик, стоящий рядом, поспешно перевёл его слова. — В твоих словах нет лжи. Я вижу это. И я помню, как ты смотрел тогда на меня — не свысока, как другие чужаки, а как равный. За это я готов говорить с тобой. Но запомни: если ты обманешь меня, твои корабли не уйдут отсюда живыми. Мои люди могут не уметь обращаться с вашими пушками, но они умеют обращаться с ветром и водой. И они утопят тебя в этом проливе, если ты причинишь зло моему народу.

— Я понимаю, — ответил Дмитрий, не отводя взгляда. — И принимаю это. Потому что пришёл сюда не для того, чтобы причинять вам зло. Я пришёл сюда, чтобы между нашими народами не было вражды и недопонимания.

Вокруг раздался шёпот — айны переглядывались, передавая