Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Да и насколько родные Константин с Николаем? Говорят, покойный император Павел прямо заявлял, что младшие не его дети. Потому как с женой к моменту их зачатия он давно не был близок. Поскольку ему противно совать свое перо в чернильницу, где побывало слишком много других перьев!

Жахнул орудийный залп. Рядами повалились солдатики, раскидывая оторванные конечности, фрагменты тел; покатились по булыжнику, звеня, кивера и ружья.

А те по новой пушки заряжают!

– Отступаем к Петропавловской! – это голос Бестужева, пытающегося удержать порядок. Ну да, если там затворимся, то из-за этих стен долго выковыривать придется. А там… дай Бог, другие полки одумаются, братья из Южного общества помогут, народ подымется.

Шмидт на почти не сгибающихся, словно мускулы и кости пристыли друг к дружке, ногах закосолапил за отступающими. С двух сторон его подхватили, помогая, два гренадера. Тот, кто жевал табак, и второй, со шрамом от щеки к носу, но на него похожий. Как брат. А, видимо, он и есть.

– Быстрее, ваше благородие! А то вдарят еще раз, и каюк нам! – это хрипело слева.

Шмидт оглянулся.

Пора. Не поможет – значит, не судьба.

Но попробовать стоит.

Хуже не будет.

Скинул с головы щегольский, с меховым подкладом изнутри цилиндр. Достал из кармана смешную, похожую на раздувшийся чулок, тканевую шапку, напялил на голову.

Солдат слева недоуменно покосился, не понимая, что происходит с офицером, зачем он это делает. А те, что отступали рядом, в суматохе бегства даже не обратили внимания, что фигуры этой троицы стали словно таять, растворяться в сумрачном синем питерском воздухе, пока не исчезли окончательно… * * *

Что-то непонятное произошло не только с телом Отто, которое с трудом слушалось, словно заторможенное, как в кошмарном сне, но и с глазами.

Жерло пушки он видел будто с расстояния не в сотню, а всего лишь с пяти-семи шагов. Оно взбухло вулканическим жаром и выплюнуло из себя нестерпимо-алый столп огня, на острие которого черные, не успевшие раскалиться чугунные шарики неторопливо направились даже не в сторону Отто, а точно ему в голову и грудь. Они летели неспешно, но неотвратимо, преодолевая внезапно ставшее безмерно малым расстояние между стволом орудия и жертвой.

– Это всё… Прощай, Ольга… и Санечка… – успел Шмидт пожалеть о молодой супруге и малолетнем сыне, которым придется теперь страдать не только без мужа и отца, но будучи родственниками мятежника.

– Господи! Помоги моей семье! – успел взмолиться он. Картечь неестественно медленно приближалась, была уже совсем рядом, в аршине, когда краем глаза почти под ногами Шмидт заметил черный провал в серой булыжной мостовой.

Неизвестно откуда пришло понимание – там спасение. Тело вновь стало послушным, и Отто упал туда, увлекая за собой обоих спутников.

– Вжжух!!! – пронеслась, разрывая воздух, над спинами, но уже где-то далеко, картечь.

– Ашша… – ответил порыв ветра, сметая со здоровенной березы шматы снега, причем прямо на головы прибывшим.

– Где это мы? – спросил тот брат, что был со шрамом.

* * *

Широкий заснеженный луг, с двух сторон окаймленный рощей, взбаламученной вторжением чужаков и недовольно переговаривающейся скрипом стволов, падением сбитых ветром веток. Лунный диск в прогалинах туч. Ну да, вчера было полнолуние, с этой ночи пойдет убыль небесной спутницы планеты, но пока еще незаметно.

А вот справа не так далеко квадратно-черные силуэты на белом. Дома. Видимо, деревушка или, скорее, село. Судя по природе и погоде, где-то недалеко от Северной столицы. Откуда их неизвестная спасительная сила и перенесла.

– Слава тебе, Господи! – перекрестился Отто, выбираясь из объятий гренадеров.

Солдаты вслед за ним дружно повторили крестное знамение. Завертели головами, потеряв из вида спутника.

– Где эт мы, ваш-бродь? И, это… а вы где? – хрипло повторил шрамоватый.

Шмидт стянул с головы шапку. Ладно что хоть стоял за спинами солдат, потому его появление прямо из воздуха оказалось для них незаметным.

– На Руси, – а что еще отвечать? – За городом. Бог нас спас. А теперь надо выбираться отсюда.

– А… куда?

– А вот для начала разберемся, где находимся! – внезапно разозлился Отто. И от непонятного, и от того, что, получается, он как бы с поля боя дезертировал, бросив друзей. Хотя и не по своей воле. Впрочем, чего лукавить, именно по своей, отчаянно пожелав оказаться подальше от расстрела.

– Сначала разберемся где, потом решим что и куда! – повторил он и направился к деревне.

Гренадеры тронулись следом. Хорошо, что снежный наст оказался застоялым, не проваливался: шли по нему, как по булыжной мостовой. И месяц вовсю разошелся, освещал мертвенно-бледным светом окрестности. Еще что-то, пока неуловимое, кроме самого этого чудного переноса, было тоже непонятным, неестественным. Разум, взбаламученный только что минувшей, пролетевшей в пяди смертью и резкой сменой обстановки, это непонятное чувствовал, но уяснить, сформулировать хоть чуточку точнее пока был не в состоянии.

– Рождество сегодня, – буркнул Шмидт, остывая. – Вот чудо и случилось.

– Побойся Бога, барин, – нерешительно возразил любитель табака. – Рождество только недели через полторы.

– Это православное, – уточнил Отто. – А я лютеранин. У нас сегодня. В ту же ночь, что и космическое. Точно по науке астрономии.

Упоминание заковыристой науки, а более того, вбитая шприцрутенами привычка не прекословить благородному сословию, солдат вроде бы убедили.

– Как вас зовут? – спохватился Шмидт.

– Федотовы мы, – ответил шрамоватый. – Я Петр, брат Федор. Сами с-под Тамбова. У нас мужики рослые, которое поколение уже с нашего села в гренадеры забривают.

– Хорошо, – ответил Отто. Минуту посомневался, однако все же добавил. – Мое имя вам знать необязательно. Вам же лучше. Так что на такое не обижайтесь!

– Да понимаем мы все, барин, – вздохнул Петр. – А что дальше с нами со всеми будет?

– Со временем разберемся, – отмахнулся Шмидт. – Все в руцах божьих.

Такой тезис гренадеры оспаривать не решились.

К крайнему дому подходили молча, мало ли что. Удачно, что снег под ногами оказался мягким, не хрустел.

Изба оказалась жильцами покинутой. И непонятной. Вроде не господская. Но печка добрая, с кирпичной трубой и железными прибамбасами – от вьюшки до кочерги. Хотя и давненько не топленая. Рамы заделаны пусть местами побитыми, но стеклами. Посуда на кухне – иные мелкопоместные дворяне обзавидуются. Несколько кроватей, одна из них железная. Шкафы со вполне достойной, но брошенной хозяевами одеждой. Вполне может быть жилище выкупившегося на свободу состоятельного крестьянина. Но во дворе нет ни конюшни, ни коровника, ни иных подсобных и крайне необходимых в подобной усадьбе строений.

– А вот, барин, книжка какая-то… с картинками… – Петр поднял из-под стола завалившийся