Рассказы - Тим Каррэн

Поверьте, это не была очередная зарубка на моём ремне.

Потому что где-то на задворках сознания всегда сидел страшный вопрос: что мне придётся сделать, если одна из них забеременеет? Если слухи правдивы, дети всегда становились такими же, как Дети, — и обычно сразу.

Чудовищами.

Иногда они рождались уже такими, буквально прожигали себе путь из материнского чрева и убивали женщину.

Мог ли я позволить Джейни так мучиться?

И, что ещё важнее, хватило бы у меня духу прикончить её, если это случится?

6

Ночь.

Мы укрылись в небольшом магазине спортивных товаров и стали ждать рассвета. Там нашлось немало полезного: спальные мешки, боеприпасы, армейские сухпайки, ботинки. Магазин успели обчистить, но не дочиста. Неплохое место, чтобы переждать темноту. Его было удобно оборонять, и стоял он в стороне от улицы. Если кто-нибудь или что-нибудь попробует к нам подобраться, в лунном свете мы прекрасно его увидим, а улица снаружи превратится в отличную зону обстрела.

Я подтащил к окну стул и положил на колени стариковскую винтовку калибра.30–06 с продольно-скользящим затвором. Не думаю, что Биттер-Крик мог бросить против меня что-то, чего я не сумел бы из неё уложить.

Я дежурил.

Карл храпел в задней комнате вместе с пленниками. Микки и Джейни тоже спали, но в противоположных концах магазина. Моя маленькая компания и прежде была не слишком дружной, а теперь раскололась окончательно.

И виноват был я.

Думаю, Джейни никогда особенно не любила Микки, однако они умели сотрудничать, держались вместе ради общего выживания. Теперь и это исчезло. Я буквально ощущал, как между ними тлеет злоба. Этот пожар давно ждал своего часа, а я собственноручно подкинул всё необходимое топливо. Когда пламя окончательно вырвется из-под контроля, оно будет огромным, мерзким и всепожирающим. Думаю, одна из девушек обгорит до неузнаваемости.

А возможно, вместе с ней и мы с Карлом.

Чёрт.

Оставалось только смотреть на пустую, выжидающую улицу. Время от времени я подавался вперёд, прижимался к стеклу и смотрел на луну над городскими крышами. До полнолуния ей чуть-чуть не хватало — круглая, жирная, ухмыляющаяся, словно жёлтый глаз, она заливала здания фосфорическим светом.

Мне вспомнилось детство.

Жила по соседству девочка постарше по имени Мэри Лапир — с длинными тёмными волосами и ярко-голубыми глазами. Я был влюблён в неё по уши. У Мэри был телескоп, и тёплыми летними ночами она выносила его во двор и рассматривала луну и звёзды, иногда до часу или двух ночи.

Я наблюдал из окна, сердце билось медленными, полными ожидания толчками в ожидании, пока Мэри выйдет. А когда она появлялась, я выбирался через окно и присоединялся к ней. Однажды Мэри показала мне Луну, Марс и Крабовидную туманность, но ни одно небесное тело не сияло ярче звёзд в моих глазах, когда я смотрел на неё и слушал рассказы о кольцах Сатурна или мутном жёлтом шаре Венеры.

Мэри была на пять лет старше меня. Она увлекалась научной фантастикой, особенно Робертом Хайнлайном. Она давала мне его книги: «Красную планету», «Астронавта Джонса», «Звёздного зверя» и «Подкейн с Марса». Я ими дорожил и зачитал до дыр.

Я был влюблён в неё до того дня, когда она окончила школу и уехала поступать в колледж. В тот день я плакал и плакал, потому что знал: больше никогда её не увижу.

Так и вышло.

Даже теперь это воспоминание причиняло боль. Я никогда не забывал те летние ночи, стрёкот сверчков, тихий шёпот Мэри и Млечный Путь, раскинувшийся над небом. Мэри говорила, что однажды мы вместе отправимся туда.

До ужаса сентиментально, знаю.

Но я верил.

И мне нравилось думать, что в те звёздные ночи Мэри тоже верила.

Сидя у окна и вглядываясь в кладбище мира под нависшей над ним луной, я вспоминал Мэри, скучал по ней и хотел разрыдаться. Наверное, слишком глубоко погрузился в воспоминания и задремал.

А когда проснулся, на улице кто-то стоял.

Я едва не свалился со стула. Несколько раз моргнул, пытаясь понять, не мерещится ли мне.

Нет.

Посреди улицы стояла девочка и смотрела прямо на меня.

Она напоминала призрака, вырвавшегося из запертой гробницы, — худая, оборванная, облепленная мухами.

И тогда я понял: никакая она не девочка.

Она была одной из Детей.

Кажется, я попытался позвать остальных, но рот вдруг стал резиновым, словно мне вкололи новокаин прямо в дёсны. Я издал какой-то звук, но услышал его только сам. Так и сидел, одеревенев, словно вырезанный из бревна.

Наверное, надеялся: если притвориться мёртвым, сделать вид, будто я не живой, эта жуткая девчонка просто уйдёт.

Не вышло.

Она меня увидела.

Знала, что я там. Может, заметила движение. Может, учуяла меня, попробовала на вкус поднимавшийся от меня страх и захотела ещё. В пятнистом лунном свете я видел её прекрасно: бесцветные волосы до плеч, серая кожа и жутко изборождённое лицо, больше похожее на африканскую фетиш-маску, чем на человеческое, — словно его вырезали ножом и стамеской. Глаза горели жёлтым светом, глубоко утопленные в преувеличенно костяных глазницах, как свечи в шахтных стволах.

Тяжело дыша, с совершенно пересохшим ртом, я поднял винтовку движением, которое казалось мне спокойным и уверенным.

На самом деле руки тряслись так сильно, что я едва удерживал эту чёртову штуку.

Девчонка на улице не приблизилась ни на шаг.

Она стояла на своём.

Я — на своём.

Нужно было стрелять. Прикончить её. Размазать радиоактивную мерзость из её черепа по асфальту — и поскорее. Потому что, будь то чистая телепатия или какая-то биохимическая связь, если один из них знал, где ты, знали все.

Но я медлил.

Карл бы не стал. И Микки, скорее всего, тоже. Но даже после всего увиденного и совершённого, после всех встреч с этими маленькими упырями, во мне оставалось достаточно человеческого, чтобы от одной мысли об убийстве ребёнка — или того, что когда-то было ребёнком, — внутренности скрутило.

Голос в моей голове — не Фигура, скорее всего, обычный старый добрый инстинкт — сказал: Да посмотри на эту ёбаную тварь, Рик. Она не человек. Не ребёнок. Серая, сморщенная, похожая на забальзамированный труп, выползший из могилы. Просто ходячее мясо.

Прекрасный совет.

Я поднял винтовку и собирался убить эту тварь, потому что знал: должен. Но какой бы страшной ни была девочка, в ней было и что-то жалкое. Скорее жертва, чем палач, хотя смертоносностью она не уступала светящимся стержням, вытащенным из активной зоны реактора.

И тут, возможно почуяв мою нерешительность, она подняла руки и протянула их ладонями