Душа человека. Том 1 - Анхель Блэк
И никто ничего спрашивать не будет. Ты либо за тех, кто подмял под себя императорский трон и Гармонию, либо умрешь.
Отец хотел оградить нас от этого. Потеряв шанс и не сбежав на Материк, он решил на благо семьи принять все, что случилось. Каждый день отправлялся на работу в Комитет торговли и морских путей, желая показать мнимую преданность новому императору, а вечерами закрывался в своем кабинете с бутылкой виски, и даже мама не решалась заходить к нему.
Наш род получил титул баронов, как и многие другие, после Войны Технологий сорок лет назад. В первые мирные годы Император в качестве благодарности и выслуги перед империей наградил титулами баронов с правом передачи по наследству несколько десятков офицеров. Конечно, среди старых аристократов это вызвало волну протеста. Тем более эти граждане могли претендовать на место в парламенте. Многие так и поступили, но мой дед политикой не интересовался и остался довольным руководящей должностью в Комитете торговли и морских путей.
Когда случился переворот и в газетах начали появляться статьи о предательствах и нелояльности, не сложно было сложить два и два, чтобы понять, что новое правительство избавляется в первую очередь от тех, кому титулы достались неправомерно, по их мнению.
Поэтому мы и сжигали дома все книги, тетради и даже рисунки. Мы делали все, чтобы обезопасить нашу семью, показать мнимую преданность новому Морвину. Возможно, кто-то обвинил бы нас в трусости и предательстве, что отец мог до конца бороться за старого императора и власть. Да, но была лишь одна проблема – поддерживать было некого. В первые дни захватчики уничтожили Аббатство Гармонии, разгромили императорскую армию, переворошили полицейское управление, казнили всех членов императорской семьи, одного за другим выслеживали и убивали тех, кто был им верен. Древние династии были стерты с лица земли, а их кровью можно было наполнить все водные источники в городе.
И нет, у захватчиков не было сильной армии и технологий. Они не пользовались услугами наемных убийц, у них не было численного преимущества, но на их стороне была сама тьма и черная энергия.
– Перри, – будто издалека я услышал женский голос и подумал, что меня зовет мать. – Эй, Перри.
Огромным усилием воли я отлепил взгляд от зеркальной поверхности чая, повернул голову и увидел Паолину, испытав глубочайшее чувство отчаяния и разочарования.
Я вспомнил, где нахожусь. В зале было тихо, но не потому, что все снова смотрели на меня, а потому, что ушли. Под пальцами едва теплилась кружка с чаем, давая понять, что я сидел так довольно долго.
– Ты так и не поел, – сказала женщина, потянувшись за тарелкой.
– Не хочу, – голос застрял где-то в горле. – Извините, но просто не могу.
Паолина покачала головой, но ничего не стала говорить. Тарелка звонко стукнулась о поднос, и, забрав еду, южанка ушла к своему столу. Я поднял кружку, вдохнул едва ощутимый аромат хвои и мяты и сделал глоток. Этот запах напоминал мне о доме, которого теперь не было. Остывший чай неприятно стек по глотке и пищеводу, поэтому я больше не смог сделать ни глотка.
Поднявшись из-за стола, я отнес кружку Паолине и поблагодарил.
– Пройдет время, сеньор, и станет легче, – вместо ответа сказала она. – Вы молоды, сил хватит. Время не излечит, оно изменит.
Я смотрел на нее: на лучики морщинок в уголках глаз, нос с горбинкой, полные губы. Затем снова встретился с бездонной чернотой ее взгляда, понимая, что, скорее всего, ей пришлось несладко, и поспешил вынырнуть, чувствуя, что не в состоянии проявить сочувствие или благодарность. Меня переполняла только бесконечная боль утраты.
– Пойдем. Покажу тебе спальные комнаты. – Паолина вышла из-за стола и пошла к выходу, не дожидаясь от меня слов, лишь прихватив лампу.
Мы вышли в знакомый коридор и пошли по направлению к лестнице. По пути нам никто не встретился, но я слышал внизу мужские голоса. Скорее всего, Уильям продолжал дежурство.
Паолина привела меня в еще один зал. Здесь было гораздо холоднее, чем в столовой. Единственная печка не работала, поэтому помещение остыло, и, если честно, хотелось поскорее оттуда уйти. На полу, на матрасах, близко друг к другу, лежало несколько человек. Женщину с обеих сторон обнимали двое детей, мальчик и девочка. В углу, положив руку под голову, укутанный в одеяло, спал старик. У противоположной стены лежал мужчина. Услышав нас, он открыл глаза, но Паолина сказала, что все хорошо, и он продолжил спать, отвернувшись.
– Вон там. – Женщина показала на спортивный мат у стены, на котором лежало одеяло и стопка вещей. – Пока ты сидел, я обо всем позаботилась. Тут очень холодно. Переоденься в теплое. Утром Стью с тобой поговорит, а пока отдыхай.
– Спасибо, – в который раз за вечер ответил я.
Осторожно пройдя к указанному месту, стараясь ни на кого и ни на что не наступить, я увидел стоящие рядом с матом сапоги с меховой подкладкой. Паолина все это время смотрела на меня и ждала в дверях, после чего ушла, мелькнув темным силуэтом в прямоугольнике коридорного света.
Я взял вещи, увидел фланелевую рубашку, коричневый свитер и плотные вельветовые брюки. Сняв пальто, я натянул свитер на свой теплый джемпер, подумал секунду и надел пальто обратно. Уж больно тут было холодно. Я лег на мат, подложив под голову рубашку и брюки, укрылся одеялом и окунулся в темноту, наполненную сопением детей, дыханием неизвестных мне людей и храпом мужчины у стены. Мне казалось, что я ни за что не усну, но стоило закрыть глаза, как я мгновенно отключился.
Спал, спасибо Творцу, без сновидений.
Меня разбудили чьи-то голоса. Я открыл глаза, морщась и не желая выбираться из-под одеяла, хотя по ощущениям в помещении стало гораздо теплее. Воспоминания и мысли не заставили себя долго ждать, окатывая словно ведром холодной воды. Надежды на то, что это был просто дурной сон, конечно же, развеялись с ночной мглой.
В зале было светло. Я посмотрел на окна и заметил, что фанеры с них сняты и поставлены у стены. Значит, их не заколотили наглухо. Потом почувствовал взгляд, повернул голову и увидел, что на меня смотрит большими серыми глазами девочка лет десяти.
Позади нее сидела женщина в коричневом шерстяном платье с изящным ажурным воротничком и заплетала ей каштановые волосы в две косички.
– Эмили, не дергайся.
– Мам,