Лихоборы - Ксения Сергеевна Базанова

– Ну и что это за выходки? – сердито спросила директриса у Сони, спровадив Анну Львовну. Та лишь смотрела в упор. Мироненко вздохнула.

– С таким характером… – вздохнула Александра Романовна. – Ладно, пошли, уберёшь свои формулы…

Две минуты спустя Софья перед полной аудиторией и обалдевшей Кириной, незаметно сдавив тряпку в руке, стёрла свои записи, уже успевшие стать притчей во языцех, без следа. Студенты разинули рты.

– Как?! – вопрошала директриса, вытолкав Ларину из аудитории. – Просто объясни – как?!

– Просто замкнула их на себе – и всё, – буркнула Соня. Александра Романовна шумно выдохнула.

– Иди, Софья, – разрешила она, а после, глядя на удаляющуюся спину студентки, добавила себе под нос: – А эта двоечница даже не смекнула… Ну, Анька…

Само собой, эта история облетела Академию со скоростью звука. Большинство студентов были уверены, что Кирина будет мстить Соне, опозорившей её перед всем институтом, однако инцидент посчитали исчерпанным.

Всё было бы гораздо проще, если бы студентов можно было отчислять. Однако это было чревато появлением в обществе абсолютно несоциализированной ведьмы или колдуна, которые либо ещё не научились контролировать силу, либо затаили бы злобу на всех и вся. Поэтому даже самых злостных хулиганов и нарушителей, если, конечно, дело не попадало под статью – магическую или обычную, – наказывали, но не отчисляли. А после института они ещё и получали гарантированную работу на три года, в лучших традициях Советского Союза, где и появилось это правило. По истечении этого срока выпускник мог остаться на прежнем месте, а мог податься, куда ему было угодно. И у Александры Романовны Мироненко после случая с формулами закралась мысль, что «пристроить» Соню Ларину будет ох как непросто. В том, что она всей Академии ещё даст прикурить, директриса не сомневалась.

На самом деле всё оказалось не так плохо. Училась Софья хорошо. Нет, ОЧЕНЬ хорошо. Зубрилкой и выскочкой при этом не была. Если спрашивали – отвечала всегда, но руку тянула, только если весь курс, потупив очи долу, молчал. Ларина презрительно обводила однокурсников долгим взглядом и, как бы нехотя, медленно поднимала руку, будто делая всем одолжение. Самое интересное, что это никого не бесило. Большинство были только рады, что их не трогают. Но упаси Господь кому-то было зацепить Софью по-настоящему… Начинался сущий цирк с конями.

Как-то раз на четвёртом курсе, на практическом занятии по изготовлению отваров и зелий, когда хипповатая и вечно чему-то радующаяся Ирина Леонтьевна упорхнула по «важным делам», оставив семнадцатилетнюю Алису Кузину за старшую, мирная размеренная беседа обо всём на свете под стук поварёшек о стенки котлов неожиданно приняла опасный оборот. Эля Данченко, просеивая над своим варевом толчёные кости летучей мыши, имела неосторожность ляпнуть что-то на некую серьёзную тему, касающуюся не то экономики, не то политики, не то истории… Кто-то хихикнул, кто-то молча поддержал, кто-то кашлянул многозначительно. В неловкой паузе раздался голос Сони Лариной. Она вполне вежливо заметила, что в силу юного возраста и недостаточного жизненного опыта Эле стоит воздержаться от рассуждений на подобные серьёзные темы, ибо в таких вещах Данченко категорически некомпетентна. Пауза из неловкой стала мхатовской. Не вполне разобравшись в опрокинутой на неё сложной синтаксической конструкции, Эля всё же скумекала, что её обозвали идиоткой и велели прикусить язык, и ринулась в бой. Умилительно округляя глаза, поражаясь Сониной грубости, нервно хихикая в притворном ужасе, она посоветовала Софье засунуть её, ларинское, мнение куда поглубже. Соня, не отрываясь от нарезки корня повилики, заметила, что подобными заявлениями, а также острой реакцией на конструктивную критику Эля нивелирует свой образ образованного человека из интеллигентной семьи. Данченко поняла только то, что кто-то оскорбил её мать, и схватилась за нож для шинкования борщевика. Ларина, наконец соизволившая поднять взгляд от своего отвара, посоветовала однокурснице умерить пыл, впредь не рассуждать о том, чего не понимает, а на досуге полистать какую-нибудь умную книгу. Эля, к удивлению и разочарованию многих, спор продолжать не стала, однако ровно за пять минут до конца пары, когда большинство студентов уже сняли свои зелья с огня и с нетерпением ждали куда-то провалившуюся Ирину Леонтьевну, Данченко, будто что-то вспомнив, подскочила к Сониному котлу и смачно в него плюнула. Светло-жёлтый отвар зашипел, как газировка, рвущаяся наружу из бутылки, которую энергично встряхнули, и моментально приобрёл болотный цвет. Все, кто это заметил, ахнули – зелье было чрезвычайно сложным, оценка за него могла напрямую повлиять на семестровую.

– Капец у тебя слюна ядовитая! – прозвучал в относительной тишине восхищённый голос Андрея Смолина, лучшего друга Эли.

Тут уже замерли все, прекрасно понимая, что Софья либо разорётся и кинется на Элю с кулаками, либо заплачет – третьего не дано. Никто не знал, какой вариант предпочёл бы лично он…

Дайте два!

Все случившееся заняло не более нескольких секунд. Соня, стоявшая в этот момент между партой и котлом с испорченным снадобьем, внимательно смотрела на торжествующе вернувшуюся на своё место Данченко и улыбалась уголками губ.

– А что такое? – кривляясь, невинно спросила Эля у Андрея, едва сдерживающего рвущийся наружу смех. – Просто надо было сплюнуть…

Произошедшее далее случилось ошеломительно быстро.

Соня сделала шажок назад, схватила со стола какой-то ингредиент (никто так и не заметил какой), швырнула его в свой испорченный отвар, отчего тот мелко-мелко запузырился красным, потом схватила немаленький котёл… и, одним прыжком оказавшись рядом с Данченко, опрокинула всё варево Эле на голову.

Ни единой капли не попало ни на парту, ни на Андрея, сидевшего рядом. Данченко, как губка, впитала весь отвар и заорала, как будто её разрывало на части.

В этот же момент появилась Ирина Леонтьевна, весёлая, как птичка.

– Как ваши дела? – пропела она. – Элечка, потише… Ой, Сонечка, а где же ваше зелье?..

– Выкипело, Ирина Леонтьевна, – как ни в чём не бывало сообщила Ларина. Она уже сидела за своей партой, котёл тоже был водружён на место.

– Всё выкипело?.. – Преподавательница рассеянно поправила очки и взглянула на часы. – Ой, опять не успели почему-то… Сдайте образцы.

Данченко, вереща на всю Академию, пулей бросилась вон из кабинета.

В тот же день рекорд громкости был побит Александрой Романовной.

– Ты соображаешь, что творишь?! – От голоса директрисы в стенном шкафу её кабинета дрожали и звенели сервизные чашки, многочисленные кубки и награды и колыхались кончики заколотых крабом Сониных волос. – Ты совсем краёв не видишь?!

Соня стояла, как обычно, наклонив голову набок, и Мироненко всегда казалось, что Ларина смотрит на неё сверху вниз, хотя директриса была выше неё на целую голову.

– Может, мне создать прецедент и вышвырнуть тебя из института? – бушевала Александра Романовна, носясь по кабинету туда-сюда,