Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Ветлугин мне так и сказал. Раз зять у тебя лекарь, забирай своих дохляков. Ты, Михайло, теперь у нас в полку над покойниками начальник.

— Живы они пока, — ответил я. — А к весне сам увидишь.

Ветлугин принял нас в полковой канцелярии стоя и долго не отрывался от бумаг.

— Опять вы, господин лекарь, — сказал он наконец. — Летом вы мне полк в Нарве под карантин сажали, а нынче кормить взялись?

— Летом я вам полк домой привёл, господин полковник.

— Привели, — проворчал Ветлугин. — Ладно. Мне всё одно, лишь бы к смотру стояли ровно и не падали.

Полковой лекарь Сверчков, сухой человек в очках, ждал нас у светлицы и встретил меня с таким видом, будто я пришёл создавать ему одни лишь проблемы.

— Вы, сударь, моих рекрутов откармливать будете? — спросил он вместо приветствия. — Мужика мясом избалуешь, он потом в строю ленится.

— От голода он ленится, господин Сверчков, — ответил я. — Сытый в строю стоит прямее. Это я вам к весне и покажу.

Сверчков поджал губы и отступил к двери. Спорить со мной он, видно, собирался после, на бумаге.

Как же они любят эти чёртовы бумаги… Я полагал, что бьются бумагами только в двадцать первом веке. Но оказалось, что эта раздражающая привычка появилась у людей ещё за две сотни лет до моего рождения.

Рекруты ждали меня в светлице в два ряда. Я прошёл вдоль строя и сперва смотрел людям не в лица. Шеи тонкие, ключицы торчат, у троих кожа на руках шелушится, и чешутся почти все. Лбы выбриты, мундиры с чужого плеча, и смотрят все исподлобья. Впереди у каждого двадцать пять лет службы, и про это помнил каждый.

При них стоял усатый унтер, тот самый, что в Нарве принёс мне от роты крысиные копейки. Звали его Дятлов, и Ветлугин поставил его к рекрутам дядькой.

— Двадцать душ, ваше благородие, — доложил он. — Годных из них, ежели по совести, ни одного. Но ребята смирные.

Весы я выпросил в провиантском магазине, большие, с коромыслом, на каких взвешивают кули с мукой. Гришка принёс с Сенной пудовую гирю, торговка отдала её за полтину на месяц, а солдаты Сергея ещё с утра вкопали во дворе два столба и положили на них жердь. Мерную тесьму с узелками я взял свою, тетрадь тоже.

— Слушайте меня, братцы, — сказал я рекрутам. — Лечить вас я не стану: вы не больные. Кормить буду. Мясное каждый день, спать вволю, баня по субботам. А взамен будете бегать, таскать и тянуть канат, сколько скажу.

По рядам пошёл шепоток.

— Мясное каждый день? — недоверчиво переспросил кто-то сзади.

— Так я бы, барин, и сам в рекруты пошёл! — брякнул рыжий вертлявый парень из первого ряда.

— Ваше благородие говорить надо, дурья голова! — рявкнул на него Дятлов и повернулся ко мне. — Федотом его звать. Язык у него длинный, а сам весит, как курица.

— Становись по одному, — скомандовал унтер. — Сапоги снять!

Первым на весы полез тот же Федот.

— А вешайте лучше в сапогах, — попросил он. — А то обидно выйдет, совсем ничего не потяну.

Рекруты прыснули, а весил Федот, как я и думал, мало. Детина Антип, ростом под потолок, оказался тяжелее всех, только на жерди повис мешком, побагровел до ушей и сорвался на втором разе.

— Дык я к такому не приучен, — пробасил он, потирая ладони. — Мне бы мешок какой, я бы снёс.

— Будет тебе и мешок, Антип.

Федот повис у меня на жерди, подтянулся раз, другой и застрял на третьем, болтая ногами.

— Держи, курица, держи! — закричал ему Дятлов. — Ещё вершок!

До жерди он дотянулся-таки подбородком и рухнул наземь под хохот всей светлицы.

Больше трёх раз у меня не подтянулся никто. Пудовую гирю одной рукой над головой выжал один Антип, и то единожды, а маленький Минька поднял её только до плеча и чуть не сел вместе с ней. Зато версту Минька пробежал первым, обогнав всех шагов на сорок, и пришёл почти не запыхавшись.

— Я у барина в мальчиках бегал, — объяснил он, сияя. — Туда-сюда, весь день, а кормили через раз.

Дёсны у шестерых кровили от одного нажатия моего пальца. Один кашлял с мокротой, и я выслушал его трубкой. Жара у него не было, хрипы сидели высоко, простуда с дороги, и его я отправил в лазарет, в тепло, на горячее питьё, велев вернуть через три дня.

Последним передо мной стоял Савка, белобрысый, с запавшими щеками. Ел он, по словам унтера, через день, а ночами лежал лицом к стене.

— Дома кто остался? — спросил я его.

— Жена. — Савка смотрел в пол. — На сносях была. Не знаю, родила ли.

— А написать ей?

— Грамоте не учен. И она тоже. Дьячок прочтёт, ежели пошлёте.

— Значит, пошлём. Барыня моя за тебя напишет, а ты ей скажешь, что писать.

Савка поднял на меня глаза, и в них впервые за всё утро что-то шевельнулось.

Здоровых для сравнения Сверчков отобрал сам и, похоже, с удовольствием. Двадцать молодцов, один к одному, выстроились в соседней светлице, и рядом с ними мои казались подростками. Их я тоже взвесил и обмерил по одному и записал в другую графу.

Пока я записывал, в дверях появился высокий капитан с насмешливыми глазами и оглядел мою команду так, как оглядывают лошадей на ярмарке.

— Это и есть лекарская богадельня? — громко спросил он у Сергея. — Голенищев, гренадерская рота, — представился он мне и щёлкнул каблуками. — Не обижайтесь, господин лекарь. Нарва — дело другое, там вы горячку лечили. А из этих гренадеров не сделаешь, хоть сливками их пои.

— Сливками не буду, — ответил я. — Печёнкой.

Голенищев захохотал и ушёл, а Сергей проводил его тяжёлым взглядом.

Котёл я осмотрел напоследок. Кашевар Лаптев, пожилой солдат с обожжёнными руками, приподнял крышку, и из котла пахнуло кислым. Щи он варил из плохо заквашенной капусты — мягкой, склизкой, с неприятным душком, — и мяса в этих щах не бывало с Петрова дня.

— Мясо по праздникам, ваше благородие, — обиделся Лаптев. — Испокон веку щи да каша. Солдат на них весь век стоит.

— Стоять-то стоит, — согласился я. — Только недолго.

Артельную книгу мне показал Дятлов. Деньги в ней уходили на соль, лук, капусту и на чарку по праздникам, и выходило их на человека столько, что я тут же начал прикидывать в уме, сколько печёнки на них можно купить.

Все числа я записал в тетрадь, против каждого имени. Весили мои рекруты в среднем на полпуда меньше, чем положено