Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
С этих чисел мы и начнём.
* * *
Кушанья я расписывал со Штоссом вечером в его каморке. Иван Георгиевич, наш штатный лекарь, давно ведал деньгами моего двора и считал быстрее любого купца.
— Печёнка, — диктовал я. — Сердце, рубец, всё, что мясники отдают задёшево. Снетки. Горох, гречка, по воскресеньям творог. Конопляное масло в кашу. Капуста, только квашенная как следует, и клюква.
— Солдату клюкву? — переспросил Штосс, не поднимая головы.
— Да-да. И пророщенный горох, по горсти в день.
— Чарка?
— Квас вместо чарки.
Штосс долго щёлкал на счётах, потом отодвинул их и посмотрел на меня поверх тетради.
— Выходит дешевле, чем они едят теперь, Михайло Алексеевич, — сказал он. — Это подозрительно.
— Посчитайте, во что им обходится чарка по праздникам.
Счёты он снова придвинул к себе, пощёлкал и хмыкнул.
— Одна чарка съедает у них больше, чем вся ваша печёнка, — признал он.
На Сенную за печёнкой я поехал с Лаптевым в первый же базарный день. Кашевар всю дорогу молчал и смотрел в сторону, а у мясных рядов совсем насупился.
— Печёнку, сердце, рубец, — перечислил я мяснику. — Всё, что у тебя к вечеру остаётся.
— Требуху? — Мясник вытер руки о фартук и покосился на мундир Лаптева. — Для гвардии?
— Для гвардии.
— Так её у меня кошатницы берут, для кошек. Господа требуху не едят.
— Господа много чего не едят. Почём отдашь, ежели всякий день брать станем?
Цену мясник назвал мне такую, что Лаптев хмыкнул и полез пересчитывать артельные деньги. Снетки в соседнем ряду продавали мешками, сушёные, и стоили они дешевле лука.
— Это ж мужицкая еда, — пробормотал Лаптев, запуская руку в мешок. — Я на ней в деревне и вырос.
— Потому и вырос, — ответил я. — Только печёнку в котле не томи до подошвы, клади её в кашу под конец. Сварится быстро, а сила в ней останется.
Горох для моей команды Лаптев замачивал теперь сам, в длинном корыте у печи, и к концу недели ворчать перестал. Белые хвостики он разглядывал с тем же недоверием, с каким в его деревне, наверное, разглядывали первую картошку, и никого к корыту не подпускал.
Прослышав про новый котёл, полковой батюшка, отец Иона, пришёл ко мне раньше всех и сразу спросил про среду.
— Печёнку в среду давать не станете?
— В среду и пятницу снетки с горохом, батюшка.
— Рыбу в среду Устав не велит, — нахмурился отец Иона. Помолчав, он махнул рукой. — Ну да служивым дозволяю. Снетки благословляю. А в Рождественский пост?
— Рыбой, батюшка. Снетками, грибами, горохом. Ничего запретного в пост они у меня не увидят.
Отец Иона перекрестил котёл, а заодно и Лаптева, и ушёл довольный.
Тресковый жир мне раздобыл Лемке. Архангельские купцы возили его в Петербург бочками для кожевников, и Лемке выпросил у них бочонок самого светлого, топлёного из свежей печени. Бочонок он привёз прямо в Мариинскую, в аптечную комнату, и держал нос платком, пока его открывали.
— Мои покупатели разбегутся, — пожаловался он. — Два дня он простоял у меня в подвале, и подвал теперь пахнет хуже кожевни. Зачем солдату такая гадость?
— В Англии им уже лечат ломоту, — ответил я. — А мне он нужен для силы и для костей. Ложка в день, и к весне мои молодцы вам спасибо скажут.
— Не мне, герр Салтыков. Вам. Вы ж из лекаря в кашевары записались.
Мейер, старший лекарь Мариинской, заглянул на шум, замахал руками от запаха, а отдышавшись, рассказал мне своё.
— Голубчик, раз уж вы теперь кормите вместо того, чтобы лечить… У меня в женской палате мещанка с Песков, мочеизнурение. Пьёт по ведру в день, а сама тает. Мы её подкрепляем мёдом да белым хлебом, чтобы возместить, что уходит с мочой, только она всё равно тает.
Мёдом! Мочеизнурение у нас, выходит, лечили сахаром.
— Карл Фёдорович, а отец Афанасий у нас на чём второй год служит? — спросил я.
— На мясе, голубчик… — Мейер осёкся и снял очки со лба. — Ваша правда. Батюшку мы на мясо посадили, а её мёдом поим.
— Вот и её посадим. Мясо, яйца, капуста, масло, а мучного и сладкого ни крошки.
Смотритель Фома Игнатьевич, когда-то попрекавший меня всякой больничной копейкой, выслушал нас и раскрыл свою книгу.
— У меня одна кухня, господа, и один котёл, — сказал он. — Особых горшков в штатах нет.
— А мёд в штатах есть? — спросил я.
— Мёд… — Фома Игнатьевич заглянул в книгу и поморщился. — Мёд нынче дорог.
— Вот и посчитайте. Говядина с капустой выйдет дешевле мёда с калачами.
Фома Игнатьевич пошевелил губами, загнул два пальца и закрыл книгу.
— На одну, — сказал он. — На пробу. И горшок ваш.
Робек, наш главный лекарь, подписал мой лист в тот же день. Так в Мариинской появился первый особый стол, на одну больную и один горшок.
* * *
Настя рисовала три вечера. На большом листе, прибитом в светлице у двери, у неё вышел целый день моей команды, от восхода до вечерней зари. Солнце над нарами значило подъём, ведро с ковшом — умывание, котёл — обед, а бегущий человечек — бег.
Ложка с каплей значила рыбий жир, веник с паром — субботнюю баню, а последней стояла луна над спящим, и под ней Настя пририсовала часы со стрелками на девяти.
— Ишь ты, — сказал Федот, разглядывая лист. — Ложка с каплей. Это что ж такое?
— Это рыбий жир, Федот. Узнаешь после завтрака.
Бегать я вывел их на рассвете, по холодку, вокруг собора и назад к светлице. Минька прибежал первым и ещё подпрыгивал на месте, когда Антип только показался из-за ограды, пыхтя и отдуваясь. Зато канат Антип перетянул один против троих и стоял потом над ними, красный и довольный.
— Не по уставу это, — хмурился Дятлов, глядя, как рекруты валятся в траву. — Устав про канат ничего не пишет.
— Про цингу устав тоже молчит, Дятлов, — парировал я. — А она у шестерых уже есть.
Унтер почесал усы и ничего не ответил. Через четверть часа он у меня на глазах сам ухватился за канат, и его сторона перетянула.
Гирю я велел поднимать с прибавкой. Нынче кто сколько сможет, через неделю на раз больше, и так всю зиму. Мешок, который я обещал Антипу, нашёлся там же, у провиантщиков, трёхпудовый, с отсевами. Антип взвалил его на плечо, обошёл с ним собор, а вернувшись, попросил второй. К лапте рекруты кинулись, как мальчишки, и про бритые лбы забыли на целых полчаса.
Кашевар Лаптев сварил по моей записке гречневую кашу с печёнкой и