Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
— А если Андрей не скажет? — спросил я.
— Тогда, сударь, приметы сбудутся до конца. — Он усмехнулся. — Терпения у меня, вы знаете, достанет и до вечера.
Из-за яблони вышли трое. Андрей встал от меня по правую руку, Ширяев — по левую, а Жадовский остался у ствола, прижимая шляпу к груди, и впервые на моей памяти не сказал ни слова.
— Всё, что вы сейчас сказали, слышали трое, — проговорил Андрей. — Чиновник канцелярии министра юстиции, частный пристав и чиновник Коллегии иностранных дел. Утром они будут у князя на бумаге.
Вышеславцев выслушал его, не повернув головы, и снова уставился на меня.
— Трое против одного, — проговорил он. — Только жены у вас, сударь, всё одно нет. Где она, знаю я один, и к полудню ничего не переменится.
Тут от калитки в свет фонаря шагнула Настя, в венке и фате, и я увидел, как Вышеславцев попятился от неё на шаг.
— Приметы сбываются, ваше превосходительство, — сказала она. — Как я вам и говорила, в мою пользу.
Лицо у него в свете фонаря сделалось совсем серым. Долго он переводил глаза с неё на меня и обратно, и только раз взглянул на щеколду.
— Бобы, выходит, не соврали, сударь, — выговорил он наконец. — Невесту и правда увели от жениха.
— Увели, — согласился я. — И вернули.
— До дому проводим, ваше превосходительство, — сказал Ширяев. — А у ваших ворот до утра постоит будочник, покуда я не доложу обер-полицмейстеру. Не обессудьте.
Старики выстроились у ворот в две шеренги, и Вышеславцев прошёл между ними с непокрытой головой. Карета его стояла теперь в части, и до Сергиевской тайному советнику пришлось идти пешком. Сергей шагал за ним с будочником, держа руку на эфесе, и шпаги так и не вынул. Я смотрел им вслед, пока они не свернули за угол.
Ширяев задержался возле меня и утёр лоб рукавом.
— Будочника к воротам тайного советника, сударь, — пробормотал он. — Ежели завтра мне не поверят, стоять мне самому в той будке с алебардой.
Жадовский наконец отнял перчатку ото рта.
— Прелестно, — прошептал он. — Боже мой, как прелестно.
В залу мы с Настей вошли рука об руку. Гости, так ничего и не узнавшие, завидели невесту в фате и закричали «Горько!», и на этот раз я поцеловал жену.
Барон узнал обо всём в ту же ночь, от Жадовского, которого хватило ровно до дверей кабинета. Готье как раз смешал фигуры, и барон, выслушав его при мне, сперва побагровел, а потом захохотал так, что в буфете зазвенели рюмки.
— Сорок стариков у меня! — гремел он. — Сорок душ! А дочь мою кучер увёз!
— Зато старики её и вернули, ваше высокоблагородие, — сказал от двери Евстигнеич.
Рукой барон по старой привычке шарил у бока, где сабли не было, и Настя поймала его за эту руку прежде меня.
— Папенька, у его ворот уже будочник стоит, — сказала она. — Сядьте, а то муж мой примется вас лечить, и тогда уже никому не поздоровится.
Сел он послушно и больше её руки не отпускал.
За лицом барона я следил весь этот час. Губы у него оставались розовыми, а дышал он ровно, хоть и кричал на весь дом.
— А ты, француз, мне три партии нарочно проиграл! — сообразил наконец барон и ткнул пальцем в Готье.
— Четыре, мсье барон, — поправил Готье. — Четвёртую вы не заметили.
Отец мой, слушавший всё это с порога, подошёл ко мне.
— Под Очаковом за такую ночь давали медаль, — сказал он вполголоса. — Жена, пожалуй, лучше всякой награды будет.
Гришку я зашил в людской, при двух свечах, и иглы для этого не понадобилось. Сперва я промыл рану хлебным вином, и Гришка зашипел сквозь зубы. Волосы над виском у него росли длинные, и я брал по прядке с каждого края раны, перекручивал их вместе и вязал узлом, так что кожа сходилась сама. В моём веке так закрывали раны на голове детям, когда не хотели ни брить, ни колоть, и держался такой шов не хуже шёлкового.
— Сорок один боб кинула, — бормотал Гришка, морщась. — Я их потом все пересчитал.
— Сорок один? — Евстигнеич, державший над нами свечу, хмыкнул. — Так и нас у полковника сорок один. На нас она, стало быть, и гадала.
— Барин, а волос там расти будет? — спросил Гришка.
— Будет. А нитка твоя, Гриша, Настю и нашла. На дверце кареты зацепилась.
Шмыгнув носом, он впервые за вечер улыбнулся.
— Значит, средство-то помогло, — сказал он. — Старуха не соврала.
— Помогло, Гриша, — согласился я.
К Насте я поднялся уже за полночь. Она сидела у окна, сняв венок, и смотрела на старую яблоню, под которой так и остался забытый фонарь.
— Вот и дома, — проговорила она, не оборачиваясь. — А фонарь я завтра сама уберу.
Фонарь я убрал утром сам, пока она спала.
* * *
Мать моя узнала обо всём только утром и тут же окропила крещенской водой калитку, а заодно и Гришку, вместе с его швом.
В полдень министр юстиции князь Лопухин докладывал государю, и доклад вышел куда длиннее задуманного. Кроме листа тулупа, брат мой отвёз ему утром показания кучера Фрола, обоих молодцов, ворожеи и старика, которого бочонком увели от калитки, а сверху три подписи: свою, Ширяева и Жадовского, под тем, что все трое слышали ночью в саду.
Андрей приехал ко мне на третий день, сел к столу и, прежде чем заговорить, выровнял на нём всё, что там лежало.
— Отставлен от всех должностей, — сказал он. — Велено ему отбыть из столицы в деревню и жить там под надзором, никуда не выезжая. Табакерку с бриллиантами сдать в Кабинет. Функа взяли под караул прямо в аптеке, склады его с корой опечатаны, молодцов отдали под суд. Тулупа вернули Ширяеву, со всеми бумагами, а чиновника, что его увёз, отставили. Дело Кирилла, племянника его, государь велел Сенату пересмотреть. Покуда же Кирилл сидит, где сидел.
— Что сказал государь? — спросил я.
— Спросил, кто додумался на Флора и Лавра искать карету. — Андрей наконец улыбнулся. — Князь ответил, что лекарь Салтыков.
Открытый суд, я понимал, объявил бы всему свету, что государя обвели вокруг пальца с той самой табакеркой, и потому Вышеславцева отправили в деревню.
Фрола, как я и обещал, записали свидетелем, а старуху по моей просьбе отпустили на поруки, взяв с неё слово больше не гадать. Жадовский за эти три дня успел