Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

Функ! Через этого аптекаря с Гороховой с весны шли деньги на Сергиевскую, а дача его, выходит, пряталась версты за две от моего дома.

— Как тебя там встречают? — спросил я.

— Свищу два раза, они и отворяют.

Ширяев у меня за спиной поскрёб подбородок.

— Пески, сударь, не моя часть, — сказал он. — Только похищенная дворянка по горячему следу и в чужой части моя. После отпишемся.

— А тайный советник?

— Тайный советник пускай покуда наливку пьёт. Его я впишу в протокол после, когда будет за что.

Егорыча я оставил дома, при отце, приглядывать за гостем.

На Пески мы поехали в той же карете. Фрол правил, рядом с ним на козлах примостился Евстигнеич с кнутом на коленях, Сергей встал на запятки, а внутри со мной сели Ширяев и двое стариков. Ехали мы тихо, чтобы не греметь, и будочники с алебардами поспевали за нами пешком.

— Ежели там, сударь, никого не окажется, — сказал Ширяев, глядя в окошко, — меня завтра же отставят. За то, что ночью в чужую часть поехал, да ещё в карете, которую сам же у хозяина и угнал.

— Окажутся там все трое, — ответил я.

— Это я и сам понимаю, — вздохнул пристав. — Только люблю, когда мне это говорят вслух.

Дача Функа стояла в глубине сада, за высоким забором, и в одном окне наверху, я разглядел это ещё с дороги, горела свеча. У ворот Фрол придержал коней и свистнул два раза, коротко. Цепной пёс за забором залаял было, но, узнав, видно, Фрола, затих.

Ворота отворились сразу. Свою карету сторожа знали и впустили сами, и молодец в красной рубахе, придержав створку, разглядел при моём фонаре рядом с Фролом незнакомого старика с кнутом. Но кричать было уже поздно. Евстигнеич соскочил наземь и взял его за ворот, по-караульному.

Второй выскочил из дома на шум, увидел мундир Ширяева и кинулся через огород. Бежал он шибко, только в темноте влетел в капустную гряду и сел в неё по пояс, на радость моим старикам, и оттуда его будочники и вынули.

Наверх я взбежал первым. В дверях комнаты меня встретила старуха со свечой, а за её спиной на столе я разглядел горсть бобов. Увидев меня, она осела на лавку и закрестилась.

А вот и ворожея проклятая, которая Гришке мозги запудрила. Все гады в одном месте собрались!

Настю я увидел у печи. Сидела она на табурете, в белом своём платье, с растрепавшейся причёской, а на белёной печи у неё за спиной углём были нарисованы два лица. Одно широкое, с перебитым носом, другое узкое, с родинкой над губой.

— Это для ваших будочников, — проговорила она, поднимаясь. — Чтобы искали. Вот этот меня держал, а этот Гришу ударил.

Руки её я взял в свои и первым делом оглядел запястья. Синяков на них я не нашёл. Пальцы у неё были холодные и в саже, зато глаза оказались сухие и злые.

— Вы долго, — сказала она. — Я обещала ждать вас дома, а меня увезли в чужой.

— Теперь поедем в свой, — ответил я.

— Нитку мою нашли? Я её нарочно на петлю накрутила, когда меня в карету сажали. Думала, кто-нибудь да заметит.

— Нашёл. И шишку, что у вас из волос выпала.

Тут она всё-таки заплакала, коротко, уткнувшись мне в плечо, и я держал её, пока внизу Ширяев вязал молодцам руки их же кушаками.

— Гриша жив? — спросила она, не поднимая головы.

— Жив. Сидит в людской с тряпицей на голове и винит себя. Я его нынче зашью.

— А папенька?

— Играет с Готье в шахматы и ничего не знает.

Сергей влетел в комнату со шпагой наголо, оглядел старуху на лавке и сестру у меня на плече и медленно опустил клинок.

— Серёжа, спрячь, — сказала ему Настя. — Тут одна бабушка, и та с бобами.

Ширяев поднялся последним, со свечой, и при мне долго сличал рисунки на печи с молодцами, которых будочники втащили за ним.

— Похожи, сударыня, — сказал он с уважением. — Этого, с родинкой, я и так знаю. С Сенной он, на Масленицу у меня в части сидел за кулачный бой.

— Кулачный бой, кстати, нарисовать проще всего, — ответила Настя. — Два кулака.

Старуха на лавке всё крестилась и бормотала мне, что барыню она не обижала, кормила и поила. Гадать её научили за полтину, а что говорить, растолковал ей человек от аптекаря.

— А хлеба у нас утром отчего не взяла? — поинтересовался я.

— Так ведь грех, батюшка, — ответила старуха. — За неправду хлеб брать грех.

Домой мы вернулись к половине двенадцатого, через ту же калитку. Дарья Гавриловна ждала нас под старой яблоней. Дочь она обняла молча и долго не выпускала. Мне же она показала глазами на окна залы, где ещё горели свечи.

— До полуночи успели, Михайло Алексеевич, — проговорила она. — А гость ваш всё за столом. Около десяти справлялся про карету, и Егорыч ему ответил, что подана и кучер ждёт.

Сажу с пальцев Настя оттёрла платком матери, и та подала ей венок. Фату я достал из-за пазухи и при фонаре сам расправил на ней кружево.

— Зачем? — шепнула она.

— Затем, что один человек в нашем доме ещё уверен, что выиграл, — ответил я. — Пусть он на вас посмотрит.

Андрея, Ширяева и Жадовского я поставил в темноте за яблоней и попросил молчать, что бы они ни услышали. Жадовскому это далось труднее всех, и он зажал себе рот перчаткой. Настя с Сергеем остались за калиткой, в проходном дворе, а карету с Фролом, молодцами и старухой Ширяев отправил в часть, дав в сопровождение будочника и двух стариков.

Вышеславцев сидел на прежнем месте, и тётушка как раз дошла в росписи до столового белья. Отец мой не уходил со своего стула напротив и всё держал руки на скатерти. Увидев меня в дверях, гость поднялся с видимым облегчением.

— Здесь лишние уши, ваше превосходительство, — сказал я. — Выйдемте в сад, потолкуем о полудне.

— Извольте, — согласился он и с поклоном вернул тётушке пустую рюмку.

В саду пахло яблоками и мокрой травой. Фонарь я поставил на скамью у калитки, так, чтобы свет падал на щеколду с недовязанной ниткой, и Вышеславцев остановился как раз там, где на закате стояла Настя. Сперва он оглядел тёмный сад и запертую калитку.

— Вы человек разумный, господин Салтыков, — начал он. — Я понял это ещё весной, у себя в кабинете, когда вы стояли у окна и советовали мне впредь самому считать капли. Брат ваш скажет князю, что