Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Караул у меня, я вижу, сменился, — заметил Вышеславцев негромко. — Шурин ваш стоял, стоял, да и ушёл.

— Сергей у стариков, — ответил я. — Они ему чарку задолжали.

— А вид у вас самый свадебный, господин Салтыков. Брату вашему завтра, говорят, опять к князю?

— Андрей своё дело знает.

— Это хорошо. Я и сам всю жизнь любил людей, которые знают своё дело: с ними легче всего договориться. — Он пригубил вино. — Нынче ночью вам, верно, не до сна будет. Молодым всегда не до сна.

— Молодым и приметы не страшны.

— Это смотря какие. — Вышеславцев поставил бокал и улыбнулся краем рта.

— А что же невеста к нам не спускается? — спросил он вдруг на весь стол. — Неужто фату так долго перекалывают?

— Олимпиада Ильинична у нас строгая, — ответил я. — Покуда всё не переколет по-своему, невесту не выпустит.

За столом опять засмеялись, и Евпраксия Ильинична, услыхав про сестру, погрозила мне от окна пальцем. Тут я и кивнул ей чуть заметно на гостя. Старшая тётушка поняла меня с полуслова, подошла, постукивая клюкой, и опустилась на стул по другую руку от него.

— Батюшка мой, а вы ведь, говорят, в наливках знаток? — Она уже наливала ему рюмку. — Отведайте нашей вишнёвой, спасской — ещё при матушке Екатерине закладывали. А я вам покуда про приданое расскажу, по росписи, от перин до кружев.

Уйти от старшей из тётушек значило обидеть весь дом, а кареты у его превосходительства всё равно не было. Да и уезжать Вышеславцев не торопился. Моего ответа он ждал не меньше, чем я ждал его кареты, и я видел, как он принимает вторую рюмку и слушает про перины, а напротив него всё так же сидит мой отец.

Андрея я вывел в сени и рассказал ему всё в двух словах. Брат побелел и зачем-то полез за часами.

— Отрекусь, — сказал он. — Ради неё отрекусь, Михайло, и пусть меня гонят из канцелярии.

— Никуда ты до утра не поедешь. В передней у князя Вышеславцев давно держит своих людей, и там, где держат Настю, через час узнают, что ты к нему ездил. Сиди за столом и пей квас.

— Ты ею рискуешь!

— Отречёшься ты, и он получит всё, что хотел, а Настю продержит, сколько ему понадобится. Тулуп от своих слов отопрётся, тебя выгонят, и показать на него снова будет некому. Уступим ему раз, и он придёт за вторым.

— А ежели к полудню ты её не найдёшь?

— Найду. Его кучер мне её и покажет.

Брат долго смотрел на меня, потом сунул часы обратно в карман и пошёл к столу пить квас.

Жадовского я попросил до конца не уезжать, сказав, что нынче мне понадобится свидетель с хорошей памятью.

— С превеликим удовольствием, — выдохнул он и больше ни о чём не спросил.

Мать поймала меня у дверей залы и взяла за рукав.

— Мишенька, а Настенька где же? Час уж её не видно.

— Наверху, матушка, с младшей тётушкой. — Я поцеловал ей руку. — Венок ей поправляют.

Про бобы мать так и не вспомнила, и я был этому рад.

Во дворе старики пели уже третью песню, и всякому, кто спрашивал про жениха, отвечали, что барин с ними пьёт по-очаковски. Тем же предлогом Вышеславцев выманил моего часового, а теперь этот предлог прикрывал меня.

* * *

Ширяев пришёл к девяти, при шпаге и с двумя будочниками, выслушал меня на крыльце и всё теребил усы.

— Карету тайного советника, сударь, мне останавливать не по чину, — сказал он наконец.

— Её остановят старики. Вы только поглядите, кто в ней приехал и что в ней лежит.

— Поглядеть я могу, — согласился пристав. — Глядеть мне по должности положено.

Евстигнеичу, сорок первому из стариков Петра Кузьмича, я велел взять коней под уздцы, как только карета встанет, Сергею снять кучера с козел, а Егорычу держать дверцу. Кричать никому не полагалось: в зале сидел её хозяин.

Карету мы ждали в темноте, за поленницей. Сергей стоял рядом со мной и всякую минуту трогал шпагу. Евстигнеич с двумя стариками курил в рукав на бревне, и только Егорыч не шевелился, как в карауле. Будочников Ширяев спрятал в дровяном сарае.

— А вдруг он другого кучера пришлёт? — шёпотом спросил Сергей.

— Некого ему слать, — помотал головой я. — Приехал он с одним кучером, и тот сейчас где-то там, где Настя.

— А где Настя?

— Узнаем, как только этот кучер приедет.

— Бочонок-то с подвохом был, ваше благородие, — вздохнул с бревна Евстигнеич. — Наш-то, что у калитки стоял, на него первым и пошёл. Сидит теперь в людской с Гришкой, глаз не кажет.

— Пусть сидит. Завтра он мне ещё понадобится, свидетелем.

Думал я в эти минуты больше о Насте, чем о карете. Плакать при чужих она, я знал, не станет. Будет злиться и всё примечать, такая уж у меня жена.

Карета вернулась к десяти, когда в зале уже оплывали свечи. Чёрная, с пустыми дверцами, она встала у моих ворот, и кучер, не слезая с козел, приготовился ждать хозяина.

Взяли его тихо, как уговорились. Сергей сдёрнул его вниз и зажал ему рот ладонью, и тот только сучил ногами, пока старики держали коней. Фонарь к дверце я поднёс сам.

На медной петле, у самого низа дверцы, зацепилась красная нитка в пол-аршина длиной. На полу под сиденьем лежала хмелевая шишка, такая же, как у меня в кармане.

Настя оставила нам много следов.

— Звать как? — спросил я кучера.

— Фролом, барин.

Евстигнеич хмыкнул и тронул медаль на груди.

— Фрол, говоришь? В свой же праздник коней запряг. Вот святые тебя и выдали.

— Ничего не знаю, барин, — забормотал Фрол, косясь на дверцу. — Велено было ждать за садом, я и ждал. Кого сажали, не видал, темно было.

— И нитки не видал? — Я снял её с петли и поднёс к фонарю. — Нитку эту барыня держала в руке, когда её сажали к тебе в карету. А шишка у неё из волос выпала. Нас нынче у ворот хмелем осыпали.

Шишку я положил ему на ладонь, и Фрол замолчал.

— Кнута не будет, Фрол, — сказал я. — Только нынче твой день, и Флор с Лавром с самого утра на тебя глядят. Им тоже соврёшь? Скажешь правду, пойдёшь свидетелем, и я за тебя попрошу.

Кучер перекрестился, не выпуская шишки, и сник.

— На Песках она, барин. На даче у аптекаря Функа,