Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Мы с сыном нашли, чем вам отплатить, господин Салтыков. Узнаете за обедом.

— Графиня, мне платить не за что. Саша здоров, и с меня довольно.

— В нашем доме долгов не держат, — отрезала она и отвернулась от окна.

Обедали мы в тот день у Бутурлиных, на Литейной, всей семьёй. Барон после Филиппова поста разговлялся так, что Дарья Гавриловна не сводила глаз с его тарелки, и всякий кусок гуся я провожал взглядом вместе с ней, памятуя о его грудной жабе. Первую за весь пост рюмку наливки он поднял за то, что все за этим столом живы, и баронесса при этих словах перекрестилась.

Сергей, румяный с мороза, подмигнул мне через стол.

— Говорят, Михайло, у тебя рекруты к солдаткам бегают зубы лечить.

— К одной солдатке, — ответил я. — И лечит она, к слову, получше иного цирюльника.

Гостинцы мальчикам я привёз с собой, две медные узорницы с вертушкой. Николенька, которому шёл одиннадцатый год, завопил так, что барон уронил вилку, а Митя ушёл со своей к окну и стоял там, не отрываясь, покуда Готье не попросил позволения взглянуть и себе.

— Калейдоскоп, — повторил Лука Осипович, повертев узорницу в руках. — Kalos, eidos, skopeo. Красивое, вид, гляжу. Греки бы вас одобрили, господин Салтыков.

Барон отобрал узорницу у Николеньки, приложил её к глазу, хмыкнул и захохотал на весь стол, и я впервые за этот день выдохнул. В эту минуту лакей Ливенов подал ему письмо.

Прочёл он его про себя, потом ещё раз, вслух, и голос у него, к моему удивлению, на последних словах дрогнул.

Генерал-адъютант граф Ливен в знак признательности лекарю Салтыкову намеревался при ближайшем докладе просить государя о зачислении Дмитрия Петровича Бутурлина в Пажеский корпус.

— В пажи! — Барон поднялся с рюмкой в руке. — Бутурлин в пажах! Мы его в университетский пансион готовили, латынью мучили, а тут сам государь! Михайло, это ж твоими руками!

— В пажи берут по высочайшему соизволению, — пояснил мне Сергей с другого конца стола и присвистнул. — Нам, полковничьим сыновьям, туда и в щёлку не заглянуть.

Баронесса перекрестилась на образа, а Настя под столом нашла мою руку и сжала её так, что у меня хрустнули пальцы. Митя положил узорницу на подоконник и обернулся, и был он белее скатерти. Мите шёл тринадцатый год, и два года назад, ещё при мне, он скручивал из бумаги слуховые трубки и ставил дворне диагнозы, пока Лука Осипович не уговорился с ним учить латынь по названиям костей.

— Я не хочу в пажи, батюшка, — сказал он в наступившей тишине. — Я лекарем хочу быть. Как Михайло Алексеич.

Рюмка в руке у барона остановилась на полпути. Дарья Гавриловна прижала ладонь к груди, и стало так тихо, что я услышал, как в соседней комнате тикают часы.

— Бутурлину в лекари? — выговорила она. — Христос с тобой, Митенька. Дворянское ли это дело, по чужим постелям ходить?

Довод этот я знал лучше неё. Дед прежнего Михайлы лечил лошадей лучше любого коновала и всю жизнь этого стыдился, а меня самого половина Петербурга до сих пор звала за глаза лекаришкой, как зовут цирюльника. Лекарство в этом веке было ремеслом разночинцев и поповичей, и дворянину, что брался за ланцет, прощали это разве что за деньги или за чудо.

— Это ты ему голову забил, Михайло! — Барон грохнул рюмкой о стол, и наливка плеснула на скатерть. — Мальчишке, которому сам Ливен руку подаёт!

— Папенька, — начала было Настя. — Митя же с малых лет…

— Молчи, Настасья. — Барон даже не обернулся. — Отказать Ливену? После того как он государя попросит? Да нас после этого ни в один порядочный дом на порог не пустят!

Отказать и вправду было нельзя. Милость эту Ливен оказывал мне, за Сашу, и отвергни её Бутурлины, граф счёл бы это плевком в лицо, а после доклада обида легла бы уже на самого государя. Доброе моё дело обернулось для мальчишки капканом, и захлопнул его я сам.

Готье молчал, глядя на Митю, и пальцы его медленно крошили хлеб. Сергей уставился в тарелку. Митя постоял ещё мгновение, поклонился отцу, низко и молча, и вышел из-за стола, не взглянув на меня.

Догнал он меня уже на лестнице, когда я спускался за шубой, и схватил за рукав так же крепко, как когда-то у липы, умоляя не выдавать его отцу. Глаза у него были сухие и злые.

— Михайло Алексеич, — сказал Митя. — Вы-то сами за кого? За батюшку или за меня?

— За тебя, — сказал я. — Только воевать с батюшкой я тебе не дам.

Митя выпустил мой рукав и заморгал. Злость из его глаз ушла разом, и нижняя губа его дрогнула.

— Как же тогда?

— Завтра поедешь со мной в больницу. Не в гости, работать, с утра до темноты. Выдержишь, будем вместе думать, как сделать, чтобы граф не обиделся и батюшке за тебя краснеть не пришлось. Не выдержишь, так и думать станет не о чем.

Он закивал так истово, что я испугался за его шею, и умчался наверх, прыгая через две ступеньки.

Шубу я так и не надел. Барон сидел в кабинете над остывшей трубкой и, когда я вошёл, головы не поднял. Спорить с ним о Мите я не стал, попросил только отпустить мальчика со мной на день в Мариинскую.

— Сманить его хочешь, — буркнул барон, не глядя на меня. — Совсем.

— Показать, Пётр Кузьмич. Пусть поглядит больницу с изнанки, как она есть, с тазами и с криком. Отвадится, так вам же лучше.

Барон долго молчал, постукивая чубуком по столу.

— Ливен к государю идти собрался, Михайло, а с государем назад не переиграешь. — Он наконец поднял на меня глаза. — Бери. Пускай понюхает, чем твоё ремесло пахнет. Через день сам в пажи запросится.

Записку старой графине я написал той же ночью, у себя дома, и чуть свет отправил её с Гришкой. Просил я принять меня вместе с мальчиком по делу о милости графа и больше не прибавил ни слова. Ответ мне привезли в больницу к обеду, на голубой бумаге, выведенный чёткой немецкой рукой.

«Жду Вас в пятницу, в полдень, с мальчиком. До того мой сын о нём государю не скажет».

Сутки у меня, выходит, были. Отказать Ливенам я не мог, зато вправе был попросить, чтобы милость их легла иначе, и