Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

— Барыне поклонись от меня, ваше благородие, — сказал он наконец глухо, не открывая лица. — Той, что письмо моё писала. Скажи, Петром назвали.

Федот, первый в моей команде балагур, на этот раз не пошутил ни разу, ни на весах, ни после, когда Минька сошёл с помоста ни с чем. Он всё торчал у окна и ковырял ногтем наледь на стекле, и я это отметил, только за другими делами тут же забыл.

Дятлов догнал меня уже в сумерках, у ворот слободы. Унтер оглянулся на светлицу и заговорил шёпотом, чего я за ним прежде не замечал.

— Ваше благородие, Федота нету. С обеда как сквозь землю провалился. Шинель на нарах, а сапоги взял.

— В город отпросился?

— Не отпрашивался. — Дятлов помолчал. — Ребята шепчутся, что в бега подался. Начальству я пока не докладывал. До вечерней зари ещё часа два.

С забритым лбом, который у Федота толком ещё не оброс, далеко по Петербургу рекруту не уйти. Первый же патруль признает в нём беглого, и знал это Федот не хуже меня.

Проклятье… Только дерезертирства мне не хватало. И дезертир ли он на самом деле?

Хотя сейчас меня беспокоил только один вопрос. Ведь я в ответе за этих людей и должен разобраться, пока ещё не стало слишком поздно.

Куда же Федот мог податься за четыре дня до Рождества?

Нужно было понять, куда мог пропасть Федот.

И ответ сыскался у меня в памяти, пока Дятлов переминался у ворот. Всё утро Федот проторчал у окна и ковырял ногтем наледь, и я отметил это мимоходом, только теперь вспомнил главное. Всякую отколотую льдинку он отправлял себе за щёку и держал там, пока она не таяла. Так держат лёд, когда в зубе воспалился нерв и от холода ему легче, а от горячего хоть на стену лезь. В моём веке это звалось пульпитом, и от такой боли взрослые мужики плакали в голос.

— Щи нынче к обеду горячие были? — спросил я.

— С пылу, ваше благородие. — Дятлов растерянно моргнул. — А щи-то тут при чём?

— При том, что от горячих щей зуб у него и взвыл. А шинель он оставил оттого, что пошёл недалеко и думал обернуться до зари. Кто у вас в слободе зубы лечит?

Унтер открыл было рот и хлопнул себя рукавицей по лбу.

— Акулина, — выдохнул он. — Солдатка за полковой баней, сбитнем торгует. Зубы заговаривает, кровь шепчет, к ней полслободы бегает. Да неужто Федот…

До бани мы шли переулком, мимо светлицы, где команда уже гремела мисками к ужину, и всю дорогу Дятлов бормотал себе под нос про шпицрутены. Утешать его я и не пытался. Сквозь строй за полдня в бабьей избе никто бы Федота не погнал. Зато за пропущенную перекличку полковой адъютант мог устроить ему такое, что парень помнил бы до седых волос.

Изба Акулины вросла в сугроб по самые окна, и пахло от неё мёдом и гвоздикой так густо, что я учуял этот дух шагов за десять. Дверь нам открыла рослая баба в тёплом платке, с ухватом в руке, и, разглядев за моей спиной унтера, перехватила ухват поудобнее.

— Не пущу! — объявила она на всю слободу. — Спит парень. Третью ночь глаз не сомкнул. А вы его сквозь строй гонять?

Дятлов, который полжизни прослужил в гвардии и никого на свете не боялся, попятился от ухвата на два шага и наступил мне на ногу.

— Гвоздику в зуб положила? — спросил я.

Акулина опустила ухват на вершок.

— А вы почём знаете, барин?

— По запаху. Пусти, я лекарь. Будить его не стану.

— Лекарь? — Акулина прищурилась на мою шубу. — Это который рекрутов печёнкой кормит?

— Он самый.

За печь она ухват всё-таки убрала, и я вошёл первым. Федот спал на лавке под старой солдатской шинелью, подложив под здоровую щёку кулак, и храпел так мирно, что Дятлов у меня за спиной перекрестился. Палец у него был обвязан красной шерстинкой, на столе стояла ступка с толчёной гвоздикой, а рядом горшок со сбитнем, укутанный в тряпицу.

Пульс у Федота я нашёл ровный, лоб был прохладный, и жара, стало быть, ещё не было, значит, не было и нарыва. Щёку ему раздуло самую малость. Когда я поднёс свечу и легонько надавил на подбородок, Федот, не просыпаясь, послушно открыл рот, и в нижнем коренном зубе я увидел дупло, плотно забитое бурой гвоздичной кашицей.

Гвоздику знал всякий зубной лекарь моего времени, масло из неё глушит воспалённый нерв не хуже иной капли. Заговор Акулина, понятно, шептала для порядка, а работала у неё гвоздика, и работала честно.

— Шерстинку зачем повязала? — спросил я, кивнув на его палец.

— От порчи, — строго ответила Акулина. — Чтобы боль в нитку ушла.

— Пусть висит, — согласился я. — Хуже от неё не будет.

Акулина хмыкнула, оглядела меня с ног до головы и села на сундук, сложив на коленях красные от стирки руки.

— Шинель-то моего Ерофея, — сказала она, кивнув на лавку. — Под Аустерлицем он остался, с гвардией. Одна шинель от него и вернулась. А этот ваш пришёл, за щёку держится, глаза мокрые, а шутить всё пробует. Ну, я его и уложила. Пусть, думаю, хоть до зари поспит.

Дятлов снял шапку и долго мял её в руках.

Ещё час я дал Федоту доспать, и будить его мы стали, когда до зари оставалось меньше часа. Сел он на лавке, моргая, схватился за щёку, увидел унтера, потом меня, и лицо у него вытянулось.

— Ваше благородие, — хрипло сказал Федот. — Я не в бега. Я в сон подался.

— В сон он подался! — прошипел Дятлов. — Я тебя чуть в беглые не записал, ирод!

Федот покосился на шинель у себя на коленях, потом на хозяйку и вдруг, к моему изумлению, поклонился ей в пояс, как кланяются в церкви.

— Спасибо, тётка, — сказал он. — Зуб молчит, первый раз за три дня. Я тебе за это на Масленой блинов принесу, сколько унесёшь.

— Иди уж, блинщик, — отмахнулась Акулина, только щёки у неё порозовели.

На вечерней заре Федот стоял в строю на своём месте, с распухшей щекой, и на перекличке гаркнул своё «я» так бодро, что фельдфебель покосился на него с подозрением. Акулине я заплатил за сбитень на всю команду, а взамен попросил об одном. Гвоздику пусть кладёт и дальше, а кто в слободе разболеется всерьёз, особенно из детей, того пусть шлёт прямо