Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов
Осенью шестого года, по дороге к армии, я прожил там четыре дня и принёс в родильные палаты хлорную известь, и провожал меня весь факультет. Профессор хирургии, сдавшийся мне тогда при своих студентах, забыть меня ещё не успел. А лет через двадцать туда же, в Дерпт, поедет учиться сам Пирогов.
Вот о чём стоит подумать. Ведь это отличная альтернатива для Дмитрия Бутурлина.
* * *
После Филиппова поста город разговелся гусем да студнем, и на второй день Рождества у меня в палатах лежали те, кто разговелся слишком усердно.
— Что ни Рождество, то полна палата обжор, — объявил Кологривов, встретив нас в коридоре, и оглядел Митю с головы до ног. — А это кто ж такой, сударь?
— Ученик, Ефрем Данилыч. На один день.
Первой Мите досталась купчиха с Песков, которая за ночь одна управилась с половиной гуся. Лежала она скрючившись, держась за правый бок под рёбрами, и стонала басом. Жирное с непривычки погнало камень из желчного пузыря, и он застрял в протоке.
Я дал ей несколько капель лауданума, велел до завтра не давать ничего, кроме тёплой воды, и греть ей бок. Митя бегал с горячими полотенцами от печки к койке, обжигая пальцы, и не уронил ни одного.
Муж её, бородатый купец, сунулся было ко мне в палату и, увидев при жене мальчишку в бархатной курточке, насупился.
— Это ещё кто при моей хозяйке?
— Ученик мой, сын барона Бутурлина, — ответил я.
Купец открыл рот и поклонился Мите в пояс. До темноты, по словам моего Гришки, вся палата узнала, что купчиху с Песков греет баронский сын, и стонала купчиха теперь вполголоса, с большим достоинством.
Лавочника с Сенной внесли на руках двое служителей. Большой палец на ноге ему раздуло и налило багровым, и стоило мне тронуть простыню, как лавочник взвыл. Подагру к нему привели рождественский окорок с наливкой, и Кологривов, поглядев на палец, хмыкнул.
— Болезнь господская, молодой человек, — сказал он Мите. — Выходит, лавочник наш нынче в господа вышел.
Кучера с Миллионной притащили под руки двое приятелей. Всю святочную ночь он простоял у подъезда, пока его господа танцевали, и пальцы на обеих руках у бедняги побелели и задеревенели. Приятели по дороге усердно тёрли их снегом, и я велел им забыть это раз и навсегда.
Митя держал таз, пока кучер, кряхтя, опускал в него руки, и не отвернулся, когда тот завыл от вернувшейся в пальцы крови.
— Барин-то его, поди, уж выспался, — тихо сказал мне Митя, когда мы отошли.
— Поди, выспался, — согласился я.
Пульс Митю учил считать мой Гришка. Неделя при ртутной трубке сделала из него человека учёного, и с барчуком, которого он знал с малых лет по дому Бутурлиных, Гришка говорил теперь строго, как говорил с ним самим Терентий.
— Не так, барчук. Пальцы сюда кладите, где жилка бьётся. И считайте про себя, губами не шевелите, больного пугаете.
— А сам-то ты шевелил, я видел, — обиделся Митя.
— Так я тогда учился, — ответил Гришка и бровью не повёл. — А нынче учу.
Мейер поймал Митю в коридоре, когда тот нёс мне таз, ткнул ему пальцем в ключицу и спросил по-латыни, как это зовётся.
— Clavicula, — отчеканил Митя, не выпуская таза.
Потом Карл Фёдорович показал на лопатку, и Митя назвал её тоже, а дальше они пошли по руке вниз, кость за костью, до самых фаланг. На запястье, где косточек восемь и все мелкие, Митя не сбился ни разу. Мейер сдвинул очки на лоб и поглядел на меня.
— Голубчик, кто ж его так выучил?
— Лука Осипович, — ответил Митя прежде меня и покраснел. — По костям.
К полудню баба с Охты внесла ко мне в приёмную мальчонку лет четырёх, который орал и прижимал к животу левую ручку. На ледяной горке она дёрнула его за руку, чтобы не упал, и с той минуты он рукой не владел.
— Как у Николеньки! — выпалил у меня за плечом Митя. — Когда он с липы упал!
— Как у Николеньки, — согласился я.
Нянькин локоть у малых детей ставится одним движением. Ручку я взял в свою ладонь, повернул ладошкой кверху и согнул в локте, и под моим большим пальцем коротко щёлкнуло. Мальчонка взвизгнул так, что баба перекрестилась. Митя, не дожидаясь моей просьбы, вынул из кармана свою узорницу и поднёс её к самому лицу малыша.
— Гляди, там звёзды, — сказал он. — Вот тут крути.
Малец всхлипнул и схватил трубку той самой рукой, что минуту назад висела плетью. Лучшего доказательства, что сустав встал на место, я бы и сам не придумал. Баба унесла сына вместе с узорницей, зажатой у него в кулаке, и Митя только махнул им вслед.
Стеша, которую Елизар привёз ко мне на перевязку после обеда, первым делом показала Мите свою узорницу, и Митя, отдавший свою, смотрел в неё, сколько ему позволили. Пузыри у неё опадали, краснота вокруг сходила, и перевязку она перенесла, ни разу не пискнув, потому что рассказывала Мите про синие звёздочки.
Под вечер Мейер нашёл меня в аптеке и долго протирал очки полой халата.
— Рука у мальчика лёгкая, голубчик, — сказал он наконец. — И глаз. Жаль будет, ежели это в пажах загубят.
Домой Митя ехал, привалившись ко мне плечом, и уснул, едва сани тронулись. В передней он разлепил глаза, сонно сообщил отцу, что завтра поедет опять, и побрёл наверх, держась за перила. Барон проводил его взглядом, хмыкнул и ничего мне не сказал.
* * *
В пятницу старая графиня приняла нас в своих комнатах, где пахло кофеем и сушёной лавандой. Саша, заслышав мой голос, примчался из детской, получил свою медную узорницу и был тут же выставлен за дверь вместе с нянькой.
Вторую узорницу я положил на стол перед графиней.
— Детская забава, — сказала она и не притронулась.
— Для детей и делана, графиня. Только загляните.
Снизошла она и до этого. Приложила трубку к глазу, повернула колёсико, потом ещё раз и ещё, и молчала так долго, что Митя у меня за спиной переступил с ноги на ногу. Отложила она узорницу, лишь вспомнив, что мы ждём.
— Ваша выдумка?
— Моя. Точил мастер Шамшев, у нас за Рогаткой.
— Хорошо. — Она сложила руки на коленях. — Теперь о деле.
Говорил я коротко. Милость графа велика, и отказаться от неё Бутурлины не смеют и