Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

* * *

Карла Фёдоровича Мейера, старшего лекаря Мариинской, я застал утром в палате, в подушках и с очками на лбу. Пульс у него был шестьдесят два, ртуть показала сто десять на семьдесят, руки потеплели, и всё-таки по глазам старика я сразу понял, что ночь он провёл хуже своего пульса.

— Голубчик, — заговорил он, едва я сел. — Всё я ему рассказал. Про вас, про дом, про всё на свете. Продал я вас за своё учёное любопытство, старый дурак.

Ефрем Данилыч Кологривов, старейший наш лекарь, сидел у меня за спиной на соседней койке с прибором на коленях и сердито сопел. Он так и просидел тут всю ночь, сторожа своего немца.

— Давайте по порядку, Карл Фёдорович, — сказал я. — Что он у вас спрашивал?

— Где вы живёте. Кто у вас в доме. Когда вы спите.

— А вы ему что ответили?

Мейер открыл было рот и замолчал. Брови у него поползли вверх, к очкам, он пожевал губами, и я увидел, как он пытается вспомнить и не может.

— Сказал, что в больнице вы с восьми утра и до темноты, — проговорил он медленно. — А про дом… Про дом я ему ни слова не сказал, голубчик. Это я помню.

— И всё?

— Всё. — Мейер растерянно посмотрел на меня. — А мне-то казалось, что я ему всё выложил.

— Бредил он, сударь, — проворчал со своей койки Кологривов. — Ночью по-немецки бормотал, про ключи от аптеки, что их кому-то отдать надобно, а наутро очнулся и давай каяться. Я ему ещё тогда сказал, что каяться ему не в чем, да разве немца переспоришь.

Тут у меня всё и сложилось. Крови до головы Мейера в ту ночь доходило едва-едва, под утро он и дышать перестал, а проснулся с тяжёлой головой и с той же чёрной тоской, что летом уложила вдову на моём корне. «Всё рассказал» говорила в старике эта тоска.

— Карл Фёдорович, — сказал я. — Часы мои в больнице знает всякий извозчик на Литейной. А про то, что вечером в доме останется одна прислуга, Вертоградов узнал иначе. Ничего вы ему не выдали.

— Ничего? — Мейер приподнялся на локте.

— Ничего. Это вы на себя в тоске наговорили, а тоску нагнала соль. У вдовы от корня была такая же. Вертоградов уверял меня, что тоска бывает от грязи в корне, а соль его чиста. Похоже, ошибся он.

Мейер стянул очки со лба, протёр их краем одеяла и вдруг рассмеялся, тихо и хрипло, и лицо у него на моих глазах сделалось прежним.

— Стало быть, голубчик, я вам и тут пригодился.

— Ещё как пригодились, — ответил я. — Давайте теперь всё это запишем, пока помните.

Записку мы сели писать здесь же, на подносе для склянок, втроём. Легли в неё числа Мейера, каких нет больше ни у кого на свете, от шестидесяти восьми ударов поутру до той четвёрки, на которой у него съехало перо, и ночные наши замеры через каждую четверть часа.

Добавил я туда лист Плетнёва от генерала Луговского и тоску, что пришла к Мейеру наутро, а назвал её «Запиской о действии соли змеиного корня на человека», и Мейер потребовал, чтобы его имя стояло первым.

— Пусть знают, что старый дурак пошёл к нему сам, — сказал он. — И чтобы ни одна душа потом не сказала, что Салтыков пробовал эту соль на товарище.

Плетнёв, вернувшийся от генерала, подписал вслед за Кологривовым, Терентий приложил руку, и в полдень я отправил его с запиской к Виллие. Перед тем он ещё раз смерил Кологривова, и ртуть у старого лекаря встала на ста пятидесяти пяти против понедельничных ста пятидесяти.

Корень держит напор ещё неделю-другую после последней доли, это я знал, только мост под моими троими сужался с каждым днём. Николаю Миронычу и третьему моему больному я ещё на рассвете отписал, что корня больше нет, и велел пить отвар и ждать.

— Соль вашу из могильной травы первым приму я, сударь, — объявил Кологривов, опуская рукав. — Только по-вашему, по четверти грана и при ртути. По-вертоградовски я не согласен.

— С понедельника, Ефрем Данилыч, — ответил я. — Ежели соль у Лемке получится.

— Выйдет, — буркнул он и погрозил Мейеру пальцем. — А вы, голубчик, как встанете, так сразу за шашки. Партия за вами с прошлой Пасхи, и проценты на неё набежали.

Мейер был чист, и теперь это знал не один я. А первый довод против Вертоградова, записанный числами, уже ехал туда, где химику он понравится меньше всего.

* * *

Ширяев, пристав нашей Литейной части, пришёл в Мариинскую к полудню, по моей вчерашней записке, и лист из-под пряника перечитал у окна, шевеля усами, раза три.

— «Корень ваш я взял себе», — прочёл он вслух и поднял на меня глаза. — Своей рукой, сударь, и с подписью! Да он же сам себе приговор написал. Тут кража, да ещё подлог руки, и теперь мне есть за что его брать.

— Осталось найти где, — сказал я.

Об этом я думал с самого утра, и теперь у меня всё сошлось. Голова у Вертоградова была золотая, только жил он напоказ и о том, что будет с ним завтра, не думал совсем. Признание в краже он написал собственной рукой и подписал своей фамилией, чтобы я видел. Пряник, которым он хотел уколоть Гришку, купил у разносчика возле той самой москательной лавки на Садовой, где весной брал купоросное масло бутылями, а ни одной своей соли он не сварит, пока не купит масла.

Отравил он генеральские дома у самого дворца, да ещё моим именем. А приметы у него такие, что любой будочник запомнит, жёлтые пальцы до второго сустава, ожог через щёку, белёсые глаза и нашатырный дух за версту.

— По субботам он за маслом ездит сам, — подхватил Ширяев. — Ахметка на съезжей вспомнил. Никому химик не доверяет, всё своими руками. Да лавка-то та на Садовой, сударь, а Садовая не моя часть. Тамошний пристав мне не подчинён, и не любит он, когда к нему с Литейной лезут.

Тут я поймал себя на том, что прикидываю, где мне самому лучше сесть в засаду, и рассмеялся.

Кто он мне такой, этот Вертоградов? Химик, у которого ни чина, ни места, выгнанный из академии за дерзость. А обманул он генералов, и генералы ему этого не спустят. За каждым мерзавцем лекарь Салтыков бегать не обязан.

Не мой это уровень, потому