Второй шанс для Лекаря. Том 9 - Алексей Аржанов

Вот так, стоя здесь и сейчас, пересмотрел я свои выводы.

Моё дело продумать всё как следует и отдать тем, кому по чину положено, а у меня в больнице лежат больные. Мне лучше о них думать. Стариков я спас, а дальше на кой за ним гоняться? Когда это могут сделать за меня.

— Чужая часть станет вашей, — сказал я Ширяеву. — Нынче я еду к генералу Луговскому.

Генерал Луговской, тот самый, которого Плетнёв с Терентием отходили по моему листу в ночь на четверг, жил на Миллионной, и лакей его, седой, в ливрее, загородил мне дверь, едва я назвался.

— Чужих не велено! Генерал не принимают.

Лакея этого генерал, как я знал, выбранил за то, что тот пустил ночью в дом чужих людей, и теперь старик стерёг дверь не хуже Евстигнеича.

— Кто там ещё⁈ — донеслось из глубины дома, и лакей присел. — Пускай!

Генерал лежал в спальне на высоких подушках, сухонький, в ночном колпаке, и смотрел на меня так, как смотрят на неприятельский редут.

— Салтыков? — спросил он. — Так это вы меня травили, сударь?

— Травил вас купец, ваше превосходительство, моим именем и чужой солью, — ответил я. — Сварил её химик Вертоградов, поповский сын из-под Казани, а приказчик, собирая подписку, всем читал, что порошок сделан по способу Салтыкова, чтобы старики брали охотнее. Лист же, по которому вас отходили, писал я.

Старик долго молчал, и щека у него дёргалась, пока я ждал, на кого теперь повернётся его гнев.

— Поповский сын, — выговорил он наконец. — Меня. Генерала. Пятьдесят лет меня ни турецкая пуля не брала, ни шведская. А тут какой-то химик опоил, как мальчишку, порошком от удара! Да я его…

Прибор я привёз с собой и, пока генерал бранился, сам закрутил ему рукав на руке. Ртуть поднялась только до ста на шестьдесят, пульс шёл редкий, и соль из старика за полтора дня ещё не вышла.

— Лежать вам до понедельника, — сказал я, сворачивая рукав.

— Лежать я буду. — Генерал приподнялся на подушках. — А вот химик ваш у меня до Рождества в кандалах пойдёт, Салтыков, это я вам говорю! Нас на Миллионной шестеро таких обманутых, и все шестеро нынче же отпишут главнокомандующему. Я с ним в турецкую войну из одного котелка щи хлебал!

Прошение главнокомандующему под генеральский рык вывел лакей, а я тем временем рассказал генералу то, что продумал за утро.

— Брать его в лавке не надо, — сказал я. — Возьмёте в лавке, получите одного химика с бутылью масла, и он вам скажет, что купил его медь чистить. А проследите до логова, возьмёте и кубы, и мой корень, и тетрадь, где у него записан всякий гран. В лавку же посадим моего Гришку, в заднюю комнату, к щёлке в двери. Пальцы химик спрячет в перчатки, щёку в шарф, а в лицо его Гришка знает.

— Слугу в засаду? — Генерал фыркнул и вдруг ухмыльнулся. — А ведь дело, Салтыков! На слуг в лавках такие и не глядят. Он ведь их за людей не считает.

— И собак тоже, — ответил я.

— А мне-то чем теперь пить от удара, лекарь? Порошок мой отобрали, а напор, говорят, никуда не делся.

— Покуда ничем, — сказал я. — Напор у вас нынче низкий и ещё с неделю сам держаться будет. В воскресенье я объеду всех двадцать, кто подписывался на его порошок, и каждого смеряю, а соль из барвинка дам, когда проверю её на своих.

От генерала я уехал к трём часам. Город, который Вертоградов так презирал, начинал искать его со всех концов разом, и мне за ним бегать было незачем. Оставалось дождаться субботы.

* * *

Елизар вернулся с Голодая в сумерках, и не один. На низких санях, рядом с двумя туго набитыми мешками, я издали узнал Готлиба, кладбищенского сторожа, в том же тулупе, что и неделю назад, а рядом с ним сидела маленькая женщина в чепце и в тёплом платке крест-накрест.

— Барвинок, барин, — доложил Елизар, стаскивая шапку. — Два мешка с горкой. Сам копал, мне и заступа в руки не дал.

Готлиб первым делом спросил про Мейера и, узнав, что тот жив, пошёл к нему в палату как был, в тулупе, и я не стал его останавливать.

— Место ваше на кладбище, герр Мейер, уж точно подождёт, — услышал я из-за двери. — Барвинок на нём и так растёт, ложиться под него вам рано.

В дверях палаты он обернулся ко мне, вытирая глаза рукавом.

— Только пастору ни слова, господин лекарь. Листья я брал с брошенных могил, где родни никого не осталось. А узнает община, что сторож обдирает могилы, так меня со двора и прогонят.

— С пастором я объяснюсь сам, Готлиб, — донёсся из палаты голос Мейера. — Он меня тридцать лет знает.

Жену свою Готлиб вытолкнул вперёд, и она тут же спряталась за его плечо. Марта по-русски знала слов двадцать и половину из них потратила на то, чтобы сказать мне, что кашляет с Покрова и что пройдёт само. Голос у неё был сиплый, а когда она нагнулась поправить мешок, кашель схватил её снова, и ладонь сама легла ей под грудину.

Слушал я её поверх платья, при муже. Жара у неё не было, пульс шёл ровный, и в груди под трубкой оказалось чисто, ни хрипа, ни свиста, так что грудь тут была ни при чём.

— Когда она кашляет сильнее всего? — спросил я Готлиба. — Ночью? Лёжа?

— Ночью, господин лекарь. Как ляжет, так и заходится. И после ужина. Садимся мы за стол поздно, а кофе она у меня любит и вечером пьёт.

— А во рту у неё по утрам кисло?

Готлиб перевёл, и Марта закивала так часто, что у неё съехал чепец.

— Ja, ja. Кисло.

Ночью, когда человек лежит, кислота из желудка поднимается к самому горлу и щекочет его, оттого и кашель, и к утру садится голос. В моём веке от этого глотали таблетки полмира, а здесь хватит двух кирпичей и терпения. Мел, которым Вертоградов ославил соль Лемке, тоже пошёл бы тут в дело, и мысль эта меня развеселила.

— Под ножки кровати в изголовье подложите по два кирпича, — сказал я. — Чтобы голова лежала выше живота. Ужинать за три часа до сна, и полегче. Кофе после обеда не пить. А после еды по щепотке белой магнезии, у Лемке на Мещанской спросите, скажете, от Салтыкова.

Готлиб выслушал, кивнул и стянул шапку.

— Барвинок берите весь, господин лекарь. Сколько надо. Но с моих