Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

Чапаев мог забирать ноты невероятной высоты, и в такие минуты всегда становилось страшно, что оборвется, но никогда ни разу с ним этого не случилось, только если уж очень перекричит — охрипнет и дня четыре ходит мрачный и недовольный: без пенья он всегда был мрачен и не мог, не скучая, прожить одного дня. Какая бы ни была обстановка, как бы он ни измучился в походе, в бою, в работе — непременно выкроит хоть десяток минут, чтобы попеть.

Другого такого любителя песен, пожалуй, и не подыскать; ему песни, видимо, были как хлеб, как воздух — необходимы органически.

И ребята его, видно больше по привычке и за компанию, никогда не отставали от Чапаева.

Песенка шла до конца в этом же роде — довольно пустая, совершенно бессодержательная. И любил ее Чапаев больше всего за припев — он так согласовался с его собственной кочевою, беспокойной жизнью:

Этот припев, подхватывавшийся хором, действительно выходил замечательно сильно, бодро и увлекательно. Потом про «Стеньку» пели, про Чуркина-атамана и наконец:

Пропели, пробалагурили до полуночи. Потом приткнулись кто где мог, уснули. Наступление было рассчитано таким образом, чтобы под Сломихинской очутиться — чуть станет светать.

И было еще совсем темно, когда поседлали коней и из Таловки поехали на другой такой же крошечный и разрушенный поселок, на Порт-Артур. В сумрачном небе сверкнули первые блестки шрапнели. Удар за ударом, удар за ударом — все крепче, все громче, все злей били орудия. Начинался бой. Въехали во вторую цепь, на поводу вели коней. Чапаев говорил с командиром полка:

— Посылал?

— Посылал, да не воротился, — отвечал командир полка.

— А еще послать! — отрубил Чапаев.

— И еще посылал, одинаково…

— Опять послать, — настаивал Чапаев.

Командир полка на минуту замолчал, поняв, что это — «еще послать!» может повторяться без конца.

— Оттуда были? — резко спросил Чапаев.

— И оттуда нет…

— Давно?

— Больше часу…

Чапаев нахмурил брови, но ничего не сказал и разговора дальше не поддерживал. Речь шла о связи: с одним полком связь была отличная, с другим ничего не получалось. Потом выяснилось, что полк этот опоздал из-за того, что красноармейцы почему-то усомнились в своем командире, бывшем офицере царской армии, почему-то вдруг предположили, что он их ведет на измену, под расстрел. И сразу не пошли, надолго задержались, только после соединились с другими частями. Подходили к Сломихинской, до нее оставалось 1¹/₂―2 километра. Здесь гладкая, широкая равнина, сюда из станицы бить особенно удобно и легко, а казаки все молчат… Почему? Это зловещее молчание страшнее орудийного грома. Уж не готовится ли западня? Не ушли ли казаки из станицы, не готовят ли удар с другого конца? Первая цепь шла тихим, ровным шагом — идет-идет и остановится, снова пройдет несколько шагов и снова остановится. От зловещего молчания было всем не по себе.

И вот, когда до окраины, до серых высоких мельниц, осталось 800 метров, — станица заговорила. Ударили орудия, четкой дробью забарабанили тревожные пулеметы. Цепь запала: теперь она торопилась перебежками — вскочит, промчится несколько шагов и падает на землю; просверливают наспех бойцы крошечные ямки в промерзлом снегу, быстро высовывают головы, словно кучка снега, что насыпана перед ямкой, спасет от мелкой пули. Так, шаг за шагом, одна перебежка за другой — все ближе, ближе, ближе к мельницам…

То здесь, то там, раскинувшись по снежной простыне, отстают бойцы: одни еще в судорогах корчатся, стонут, просят о помощи, а другие недвижимы, застыли в лужах сочной, свежей крови…

Цепь их не видит, цепь их не слышит, — она все скачет вперед, вся напряженная, вся устремленная, и смотрит только туда, на станицу, откуда огонь и скрежет, и гром, и свист, и вой, откуда смерть.

Возбужденный, с горящим взглядом носится Чапаев из конца в конец. Отсылает гонцов то к пулеметам, то к снарядам, то к командиру полка, то снова скачет сам, и видят бойцы, как мелькает его худенькая фигура, плотно впаянная в седло. Вот подлетел кавалерист, что-то быстро-быстро сказал.

— Где? На левом фланге?

— На левом.

— Много?

— Так точно…

— Пулеметы на месте?

— Все в порядке… послали за подмогой.

И он скачет туда, на левый фланг, которому грозит опасность. Казаки несутся лавой. Уж близко видно скачущих коней… Подлетел к командиру батальона:

— Ни с места! Всем в цепи… Огонь залпами — понял?

— Так точно…

И он пронесся по рядам припавших к земле бойцов:

— Не робей, не робей, ребята!.. Не вставать… Подпустить — и огонь по команде. Всем на месте… Огонь по команде!!.

Крепкое, твердое слово так нужно бойцам в эти последние роковые мгновенья. Они спокойны. Они знают, слышат, видят, что Чапаев с ними. И верят, что не будет беды.

Как только лава домчалась на выстрел — ударил залп, за ним другой… Нервная, торопливая пулеметная дрожь.

— Тра-та-та… Тра-та-та… — играли пулеметы.

— Ах…х…Ах…х Ах…х… — вторили четкие, дружные залпы.

Лава сбилась, перепуталась, на мгновенье замерла…

— Ах… х… Ах… х… Ах… х… — били залпы один за другим.

Лава не движется… Кони мордами повернули вспять — казаки мчатся обратно, а им вдогонку:

— Тра-та-та… Ах… х… Ах… х…

— Тра-та-та… Ах… х… Ах… х…

Отбита атака. Уж бойцы поднимают головы, у иных на лицах, все еще напряженно-тревожная, чуть играет торжествующая улыбка…

Цепи под самой станицей… Все чаще, быстрей перебежки… Пулеметный казацкий огонь шарахает злобным визгом по редкой цепи. И лишь она вскочит, помчится, — с новою силой отрывисто лают казацкие залпы, покрытые мелкой, волнующей рябью смертоносной пулеметной игры… Уже бойцы забежали за первые мельницы, кучками спрятались — где за буграми, где у забора — все дальше, все глубже — и вдруг взорвалось громовым ударом:

— Ура!..

Цепь передернулась, вздрогнула, винтовки схвачены наперевес, порывистой скачью неслась в последнюю атаку…

Больше не слышно казацких пулеметов: изрублены на месте вражьи пулеметчики… По станице несутся красноармейцы… Где-то далеко-далеко мелькают последние всадники. Красная армия вступила в станицу Сломихинскую…

Далеко, к «Чижинским разливам» угнали перепуганных казаков. Станица преобразилась. В доме богатея Карпова основался штаб бригады. Там, где было станичное правление,