Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов
Вошли в совет.
И в совете мужики говорили про Чапаева. И по всему пути говорили про него. Слава красного командира носилась над степью, врезалась в самую гущу крестьянской массы, обворожила ее, разбередила, увлекла своей красотой. Вокруг любимого имени сплеталась тонким узором сказочная быль, творилась красочная живая легенда…
Докатились к Уральску и попали в новую, невиданную доселе, обстановку: с позиции приходили усталые полки, а им на смену уходили новые… День и ночь тянулись грузно навьюченные караваны верблюдов, громыхали по улицам тяжелые орудия или проходили в разные стороны в одиночку и группами бойцы, скакали ретивые кавалеристы, провозили медленно, тихо раненых к лазаретам, везли снаряды, продовольствие, а кругом день и ночь — пальба, пальба и пальба… Эту безудержную, бесмысленную, «вольную» пальбу еще долго потом не удавалось прекратить в Уральске…
Товарищи наши все вчетвером поселились в гостинице, повидались и с Фрунзе, узнали от него, что скоро получат назначение. А пока-что занялись партийной работой при местном комитете: организовывали, заседали, совещались, выступали на собраниях. Фрунзе уехал в Самару, а через несколько дней, по телеграмме уж, отправляли по бригадам Терентия Бочкина и Павлушу Лопаря. Простились, пожали друг другу руки:
— Увидимся ли? Прощай…
Остались Андреев с Клычковым вдвоем. Но не надолго. Снова пришла телеграмма: «Андрееву оставаться в Уральске, в дивизии, а Федору Клычкову ехать в Александров-Гай руководить политической работой в отдельной бригаде — этой бригадой будет командовать… Чапаев!..»
Как прочитал Федор это последнее слово, так и обмер.
Крепко забилось сердце, затуманились, перепутались мысли, и восторг, и изумление, и какая-то дикая, безумная радость распирали грудь. Много раз читал, перечитывал, не верил глазам, потом читали с Андреевым вместе.
«Да, сомнений нет никаких — выпала доля работать с Чапаевым». Вихрем кружились мысли, не давали покоя.
«…С тем самым Чапаевым… с тем самым, чья слава гремит-перекатывается по Уральским степям… Чье имя знают и седые старики и малые дети… Ах, какое же это изумительное счастье выпало мне на долю!..»
В телеграмме ничего не значилось, где Чапаев — видимо, в Александровом-Гаю его все-таки не было.
«Но, все равно, все равно, — торопился Федор… — Я не могу, не хочу я ждать больше ни единого часа…» — И, закрутив свой тощий походный мешочек, — он вскоре садился в кибитку, прощаясь с Андреевым:
— Ну, Федя, лицом в грязь не ударь — поддержи губернию…
— Прощай…, Андреев, прощай, дружина, не подкачаем… Я тебе напишу… Прощай…
Зазвенели бубенчики, фыркнули кони, свистнул ямщик привычным, пронзительным свистом, и вот она снова белая, ровная, снежная красавица — уральская степь! И снова ночевал Федор по мужицким халупам, курил сушеные гнилушки, растабаривал на разные темы, обсасывал грязные косички тяжелых вонючих тулупов. Приехал в Алгай — так называли сокращенно Александров-Гай. Чапаева нет. Он скоро должен приехать. Подступил вплотную к политическому отделу, горячо взялся за новую интересную работу. Полетели митинги, собрания в ячейке, совещания с комиссарами. Так промчалось несколько дней.
— Как-то рано утром, часов в 5–6, Федору постучали в дверь. Отворил — стоит незнакомый человек.
— Здравствуйте, я — Чапаев!
Пропали остатки дремоты, словно кто ударил, и мигом отрезвел от сна. Федор быстро взглянул ему в лицо, протянул руку как-то слишком торопливо, изо всех сил стараясь держать себя спокойнее.
— Клычков… Давно приехали?
— Только со станции… Там мои ребята… Я лошадей послал.
Федор быстро-быстро обшаривал его пронизывающим взглядом — хотелось скорей рассмотреть, увидеть в нем и все понять — как темной ночью на фронте шарит прожектор, хищно заглядывая в каждую скважину, в каждую щель… Перед ним стоял обыкновенный человечек, сухощавый, среднего роста, видимо, небольшой силы, с тонкими, почти женскими руками; жидкие темнорусые волосы косичками прилипали ко лбу; короткий, нервный тонкий нос, тонкие брови в цепочку, тонкие губы, блестящие чистые зубы, бритый начисто подбородок, пышные фельдфебельские усы… Глаза светлосиние, почти зеленые — быстрые, умные, немигающие. Лицо матовое, свежее, чистое — без прыщиков, без морщинок. Одет в защитного цвета френч, в синие брюки, на ногах оленьи сапоги. Шапку с красным околышем держит в руке, на плечах ремни, сбоку револьвер. Серебряную шашку с зеленой поддевкой — как вошел — бросил на сундук… Стоит улыбается… Левым мизинцем разглаживает мягкие, шуршащие, прекрасные усы… С дороги как будто не грех бы и чаю напиться, а он и чай пить не стал, отказался, разговаривал стоя, вестового отослал к командиру бригады, чтобы тот пришел скорее в штаб, куда придет сейчас же и он, Чапаев.
Скоро шумной ватагой ввалились приехавшие с ним ребята; закидали все углы вещами: на столы, на стулья, на подоконники набросали шапки, перчатки, ремни, разложили револьверы, некоторые сняли бутылочные белые бомбы и небрежно сунули их тут же среди шапок и рукавиц. Загорелые, суровые, мужественные лица; грубые, густые голоса; угловатые, неотесанные движения и речь, скроенная нескладно, случайно, зато сильно и убедительно. У иных манера говорить была настолько странная, что можно было думать, будто они все время бранятся: отрывисто и резко о чем-то спрашивают, так же резко и будто зло отвечают; вещи летят швырком… От разговоров и споров загудел весь дом; приехавшие живо и всюду «распространились», а через две минуты Федор видел, как один из гостей развалился у него на неубранной еще постели, вздернул ноги вверх по стене, закурил и пепел стряхивал сбоку, нацеливаясь непременно попасть на чемоданчик, стоящий возле постели…
Другой привалился к «туалетному» слабенькому столу, и тот хрустнул, надломился, покачнулся набок. Кто-то рукояткой револьвера выдавил стекло; кто-то овчинным грязным вонючим тулупом накрыл лежавший на столе хлеб, и когда его стали потом есть — воняло омерзительно. Вместе с этой ватагой словно еще задолго до нее, ворвался в комнаты крепкий, здоровенный, шумливый разговор. Он не умолкал ни на минуту, но и не разрастался: гудел-гудел все с той же силой, как вначале, — то была нормальная, обычная речь этих свежих степных людей. Попробовали бы разобрать, кто у них тут начальник, кто подчиненный: никаких признаков, даже намеков нет; обращение одинаково стильное, манеры одинаково самобытные, речь одинаково примитивная, насыщенная ядреной степной простотой. Одна семья! Но нет никакой видимой привязанности одного к другому или предупредительности, никаких взаимных забот, хотя бы в самомельчайших случаях: нет ничего. А в то же время видите и чувствуете, что это одна и крепко свитая пачка людей, только перевита она другими узами, только отчеканилась она в своеобразную форму: их свила, спаяла кочевая, боевая,