Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов
Петька высунул в дверь свою крошечную, птичью головку, мизинцем поманил Попова и сунул ему записку. Там значилось: «лошады и вся готовыя дылежи василей иванычу»…
Петька знал, что в некоторые места и при некоторой обстановке, несмотря на свои «особенные поручения», вваливаться ему нельзя, и тут он действовал постоянно подобными записками. Записка подоспела во-время: все было сказано, отмечено, подписано, — сейчас же приказ полетит по полкам. Формалистика с приемом дел отняла немного времени…
— Я командовать приехал, — заявил Чапаев, — а не с бумажонками возиться, для них писаря есть!
— Василь Ваныч, — шепнул ему Попов, — я вижу ты кончил… Все готово, ехать можно.
— Готово? Едем, — поднялся Чапаев быстро со стула. Все расступились, и он вышел первый, — так же, как первым и вошел сюда…
На воле, у крыльца собралась толпа красноармейцев, — услыхали, что приехал Чапаев. Многие вместе с ним воевали еще в 18-м году, многие знали лично, а слыхали, конечно, все до единого. Вытянутые шеи, сверкающие восторгом и изумлением глаза, заискивающие улыбки, расплывшиеся до ушей…
— Да здравствует Чапаев! — гаркнул кто-то, лишь только сошел он с лестницы.
— Ура… а…а!.. Ура…а…а!..
Со всех сторон сбегались красноармейцы, подходили жители, толпа росла.
— Товарищи! — обратился Чапаев.
Вмиг все смолкло.
— Мне некогда сейчас, еду на позицию. Завтра там увидимся. Мы приготовили казакам хорошую закуску, завтра угостим — авось подавятся… Поговорим потом — ну, прощайте!..
Опять «ура… ура». Чапаев уселся в санки, за ним примостился Попов. Трое конных ждали тут же. Федору подвели оседланного шустрого вороного жеребца.
— Айда! — крикнул Чапаев. Кони рванулись. Толпа расступилась, зашумела еще громче, — так шпалерами и ехали до самой окраины Александрова-Гая.
* * *
Степная снежная дорога скучна и однообразна. В прошедшие теплые дни бугорки оплешивели было до самой земли, а теперь и их занесло, приморозило. Кони идут легко и быстро. Чапаев с Поповым сидят почти что спинами друг к другу, можно подумать, что переругались: обдумывают предстоящее дело, готовятся к завтрашнему дню.
В трех-четырех шагах за повозкой поспевают всадники, ни ближе, ни дальше, все время на одном расстоянии, как прикованные…
Заморозился Чапаев сидеть без движения, остановил повозку, посадил на свое место одного из всадников, а сам поехал верхом. Подскакал к Федору, и они разговорились…
Чапаев стал рассказывать о трудностях борьбы с казаками, о слабой помощи центра, о недостатке патронов, снарядов, о генеральском засильи в штабах, о своей ненависти, о презрении к этим «вредным» организациям, где только «шпана одна собралась, чтобы мешать нашему брату воевать, как следует»…
Федор его разубеждал, опровергал, доказывал, как штабы необходимы и полезны, как и там «настоящие наши товарищи» ведут борьбу с предательством и саботажем… Но переубедить Чапаева было невозможно — он крепко, упорно стоял на своем.
— Без генералов не обойдемся, — пояснял ему Клычков.
— Обойдемся…
— Нет, не обойдемся… Удалью одной большого дела не сделаешь, знания нужны, а где они у нас? Кто их, знания-то, кроме генералов даст? Они же этому учились — они и нас должны этому учить… Будет время — свои у нас учителя будут, но пока нет их, а раз нет, у других учиться надо…
— Чему они научат, чему? — горячо возразил Чапаев, — вы думаете скажут, что делать надо? Поди-ка, сказали!.. Был я и сам в академии у них, два месяца болтался, а потом плюнул, да опять сюда — нечего делать там нашему брату… Один, Печкин, профессор есть гладкий, как колено, на экзамене:
— Знаешь, — говорит, — Рейн-реку? А я всю германскую воевал, как мне не знать-то? Только подумал — да, што, мол, я ему отвечать-то стану:
— Нет, дескать, не знаю. А сам-то ты, говорю, знаешь Солянку-реку?
Он вытаращил глаза, не ждал этого, да:
— Нет, говорит, не знаю, а что?
— Значит, и спрашивать нечего. А я на этой Солянке поранен был, пять раз ее взад и вперед переходил… Што мне твой-то Рейн — на кой он чорт, а на Солянке я тут должен каждую кочку знать, потому што с казаками мы тут воюем…
Федор рассмеялся, посмотрел на Чапаева, подумал: «Это у народного-то героя, у Чапаева, какие же младенческие мысли? Знать, всякому свое: кому нужна наука, а кому не дается она… Два месяца побыл в Академии, а ничего не нашел там хорошего, ничего не понял. А и человек ты умный, Василий Иваныч, только сыр, знать, больно, обсушиться надо…»
— Мало побыли в Академии-то, — сказал Федор, — в два месяца ничего не усвоишь… Трудно это…
— Хоть бы и совсем там не бывать, — махнул рукой Чапаев. — Меня учить нечему, я и сам все это знаю…
— Нет, оно как же не учиться, — возразил Федор, — учиться всегда есть чему.
— Да, есть, только не там, — подхватил возбужденный Чапаев. — Я знаю, что есть… И буду учиться, я скажу вам… Так оно выходит — почти ведь неграмотный вовсе, то есть, я-то… Только четыре года назад и писать-то научился, а мне уже 35 годов. Всю жизнь, можно сказать, в темноте ходил… Ну, да что — другой раз поговорим, — надо быть, Таловку видно.
И он дал шпоры. Федор последовал его примеру. Нагнали Попова. Через десять минут въезжали в Казачью Таловку…
Уже опустились сумерки. В халупе, где остановились, было совсем темно. Достали откуда-то огарок восковой церковной свечки, приладили его на чайное блюдце, сгрудились вокруг стола, разложили карту, начали рассматривать и обдумывать подробности утреннего наступления. Чапаев сидел посредине лавки. Обе руки положены на стол — в одной циркуль, в другой карандаш. Командиры полков, батальонные, ротные и просто рядовые бойцы примкнули кольцом, — то облокотились, то склонились, перегнулись над столом и все всматривались пристально, как водил Чапаев карандашом, как шагал по-журавлиному, маленьким белым циркулем…
Тут, собственно говоря, никакого совещания и не было, — Чапаев взялся только ознакомить, рассказать, предупредить… Наступали с трех сторон на станицу Сломихинскую. Полками. Надо было соблюсти большую осторожность, развить большую быстроту, стремительность наступления. Чапаев давал советы. Стоявшие слушали, иные что-то записывали, отмечали себе в книжечках, на лоскутках бумаги…
А потом, как кончили, зашумела вольная беседа… Всемогущий Петька устроил чаепитие, и уж тут поднялось настоящее веселье…
— А надо песню — объявил Чапаев. Заулыбались, встрепенулись все, заерзали на местах.
И Чапаев запел. Голос был у него металлический, дребезжащий и сразу как-будто неприятный. Но потом, как прислушаться, — привлекала искренняя задушевность и увлечение, с которыми он пел любимые песни. Любимых было немного, всего четыре или пять. Их знали до последнего слова все его товарищи, видно,