Чапаевцы о Чапаеве - Коллектив авторов

Д. Фурманов

ЧАПАЕВ

Две недели были в пути — по станциям и полустанкам, по захолустным селам, деревням, — собирали митинги, успокаивали взволнованное крестьянство горячими, бодрыми речами…

А в вагонах учились — читали, беседовали, спорили: готовились к фронтовой работе, памятуя наказ своего учителя Фрунзе: «Нам от красного солдата не только нужен штык, а еще и свежая голова, умное слово, высокая сознательность, умение побеждать темноту, невежество и заблуждение, с которыми так часто мы встретимся на фронте…»

После долгих мытарств, бесконечного стояния на забытых путях, брани с беспечными железнодорожниками — добрались до Самары. Фрунзе здесь не было, — он только недавно уехал в Уральск, где собирались ударить по казацкому фронту. В Самаре он оставил записку на имя одного из отрядников — Федора Клычкова и в этой записке указывал, что отряду следует остаться на месте, а Клычков с тремя товарищами должен немедленно ехать в Уральск. Эти три товарища — Терентий Бочкин, Павлуша Лопарь и Андреев. Живо собрались, побросали на санки легкие мешочки с походным багажом, через два-три часа уж мчались по снежной степи.

Здесь впервые от крестьян, от ямщиков, красноармейцев услыхали они рассказы про степного орла, про Чапаева. Говорили, что не было боя, в котором хоть раз бы отступил он перед казачьими полками. Говорили, что отряды чапаевские никогда не знали поражения, что казаки в панике скачут прочь, лишь заслышат имя грозного командира…..

Он, Чапаев, ураганом носится по степям, появляется внезапно там, где его не ждали — за многие десятки, даже за сотни километров. От него никак и никогда не убережешься, он налетает неожиданно и мечет, рвет, сокрушает налево, направо… Бойцы чапаевские — молодец к молодцу, трусов нет ни одного, а кого приметили, что позорит славный отряд, — стреляют, как негодную собачонку…

Чапаев всегда впереди, он сам водит в бой, не боится ни пуль, ни снарядов. Чапаев — и добрый друг, и заботливый отец своим верным бойцам, но и гроза-командир, которому бойся попасть под горячую руку, — не уцелеет голова…

Так по степи говорили про Чапаева. Было ясно, что это — народный герой, славу которого уже подхватила народная молва, окружила эту славу былями-небылицами, разукрасила ее фантастическим вымыслом и носит, и няньчит, и любит эту славу своего героя, не дает и не даст никогда ей померкнуть; с любовью и восхищением, с гордостью будет от одного поколения к другому передавать любимое, такое прекрасное и близкое имя:

— Чапаев!

Наши товарищи слушали и сами дивились тому, какой это необыкновенный, почти легендарный герой — командир Чапаев!

И каждому хотелось не только слышать, но и увидеть его, поговорить, узнать поближе, а лучше того — разделить бы с ним боевую долю, записаться в отряд, участвовать в этих бесконечных походах-боях. Федор Клычков с Андреевым сидели глубоко в ямщицких санях, укутанные вонючими бараньими тулупами, но мало-помалу разговорились с Гришей — возницей, а когда узнали, что сам он из чапаевского отряда, — откинули высокие, глухие вороты, вытянулись шеями, жадно слушали рассказы Гриши.

— Я и ногу с ним повредил, с Чапаевым, — рассказывал Гриша, — когда все лето по степям из конца в конец гоняли… Они за нами охотют, а мы норовим, как бы их, значит, обмануть, казару-то… Чеха — этот дурак, а вот казару не обманешь, сам здесь вырос — чего от него путного ждать?

Гриша, откинув ворот, боком сидел на облучке, и было хорошо видно его загорелое, багровое лицо, — такое мужественное, открытое, простое…

Особенно характерно и крепко ложилась его верхняя губа, когда после волнующих слов он опускал ее, притискивая и покрывая нижнюю. Расплюснутый, широкий нос, серые глаза, низкий лоб с широкими маслянистыми морщинами — ну, лицо, как лицо, — ничего примечательного; а в то же время сила в нем чувствовалась самая коренная, самая настоящая. Грише было всего 22 года, а по лицу глядя, вы дали бы ему и 35; труды батрацкой жизни и страдания с оторванной ногой положили свои неизгладимые печати…

— Ну, и что он — молодой? — продолжал Клычков ранее начатый разговор.

— Совсем молодой, ну, тридцать, што ли…

— Казак?

— Нет, не казак… Тут от Пугачева-то будет деревня Вязовка — в ней, надо быть, и жил. А другие говорят — в Балакове жил, только приехал будто сюда, и кто их разберет…

— Как из себя то? — допытывался жадно Клычков, — и видно было, что от разговора ему заняло дух, что боится слово пропустить, а то, что слышит, врезает в памяти, хочет полно и точно упомнить.

— Да ведь что же: одним словом, герой, — как бы про себя рассуждал Гриша. — Сидишь, положим, на возу, а ребята увидят: «Чапаев идет, Чапаев идет…» Так уж на дне-то его десять раз видишь, а все охота посмотреть — такой он человек. И поползешь с возу-то, смотришь — будто на чудо какое, а он это усы туда да сюда поправляет — любил усы-то, все расчесывался…

— Сидишь, — говорит?

— Сижу, мол, товарищ Чапаев.

— Ну, сиди, — и пройдет. Больше и слов от него никаких не надо, а сказал — и будто радость тебе делается какая, — вот што значит настоящий он человек.

— Ну, и герой…. действительно герой? — щупал Федор.

— Так кто про это говорит, — мотнул головой Гриша. Он у нас как ведь спешил, к примеру, на Иващенковский-то завод, как ему охота была рабочих спасти — не удалось, не подоспел ко времю…

— Не успел? — встрепенулся Андреев.

— Не успел, — со вздохом повторил Гриша. — И не успел малость самую, а што крови рабочей за это там было — ох-ох-ох!

Гриша мотнул рукой и опустил голову.

— По-разному говорят, — продолжал он, встряхивая ворот, — только уж самое малое будет, коли две тысячи считать: так их между корпусами рядами-то и нагрудили, весь двор завален был, и женщины