Полдень, XXI век №4 2005 - Яна Юрьевна Дубинянская

— А сбой? Вирус?

— Защищена.

— Так что же у него, такой чердак большой? Влезло все мое и еще свое осталось?

— Да не было так ни разу... И не должно быть.

— А может, он... то есть я... просто...

— Просто — что?

— Да нет, ничего... Значит, просто фирмачи ваши НИР-ОКР не довели. Рано в серию пустили. Тоже, наверное, время поджимало, отчитаться надо было, вот и...

— Хватит болтать! Так или иначе, у него ваши мозги, и он знает все, что знаете вы. Но он люмпен. И если мы его не найдем, у вас могут возникнуть проблемы, — это вы понимаете?

— То есть он полезет в мою жизнь?

— Почему нет? У него в голове полное досье на вас. Тут не один стакан можно выдоить.

— Досье? Так я ведь не убивал и не грабил. Там компроматов нет.

— Ой ли? А если покопаться, полистать? Это плохое досье: там все — правда. От детской болезни до взрослых грязных мыслишек. Оно же изнутри, для себя одного писалось — не для людских глаз. А он может вытащить это на свет. Выборочно, самое больное — родным, друзьям, на работу. Письма может написать с подробностями, известными только вам и адресату, — и вы уже ничем и никогда не отмоетесь... Нет компромата? Да вся ваша жизнь — компромат! Понимаете?

— Но... Но и у вас ведь тоже могут возникнуть проблемы? И, пожалуй, покруче моих, а?

— А вы бы на его месте пошли куда-нибудь рассказывать, что с вами случилось?

— Почему нет?

— Потому что, во-первых, вас в любом случае куда-нибудь засадили бы, а во-вторых, вы отрезали бы себе возможность вернуть лицо. Не согласны?

— Н-ну... я бы подумал.

— Вот этим и займитесь на досуге. Конкретно; чего от него ожидать и как с ним бороться. Вы тут главный эксперт. И самая заинтересованная сторона.

— Но по телефону у него же голос другой... А писать — почерк другой. Кто ж ему поверит?

— Не будьте ребенком! А мы его поищем; мы не любим брака в работе. Да и разобраться надо, что это за чудеса с его, как вы выразились, чердаком.

— Так это надо оба чердака разбирать...

— У вас солидная методическая подготовка. Пока что на всякий случай вот вам наш телефон...

— Я помню. В рекламке был.

— А, ну да. Хорошо. Звоните в любое время.

— Это если он объявится?

— Да. И звоните сразу. Надеюсь, теперь вы убедились, что мы вас не обманываем. И мы по-прежнему вас ждем. До свидания.

— До свидания.

Да, это он прав. Если покопаться, то... Как в той пьесе-то, с Пляттом: «Будет смертный приговор!» Ну, смертный не смертный, но ведь тут любая пакостная мелочь, всякая дрянь, каждое пятнышко на белье — тут же на свет, всем под нос, а на тебя — пальцем. И вещдоков не надо — мысли твои предъявит. И будут судить за мысли — радостно, с наслаждением. Как на хорошей коммунальной кухне, где открыли крышку твоего котелка и пригласили всех полюбоваться, какая там варится гадость. И попросили каждого плюнуть или всыпать соли. Кто же откажет в такой просьбе!.. Но я ведь отказал бы. Ага, сказали бы, на просьбы не откликаешься? Соли соседу пожалел? — не наш ты человек, съезжай!.. Ну ладно, это все муть, а в осадке вот что: если я не настроен делать гадости, то почему же он — с теми же мозгами — обязательно шантажист? Положим, я сейчас тоже, бывает, выпить хочу, по такой жизни, но мне же не придет в голову кого-то шантажировать или писать доносы? И что бы там еще у него в голове ни было, но в нем мои мозги, и они думают так же... Не будет никакого шантажа и никаких гадостей. А помочь — может попросить, если деваться будет некуда. Да и то — если совсем уж некуда. И, конечно, помогу. Но не под дулом пистолета, а — как себе. Это ведь и есть я, только как бы в несчастной судьбе, в той самой, от которой, как от сумы и от тюрьмы, у нас не зарекаются. Он — это вариант моей судьбы «с сумой»? Да. Ну ладно, позвонит — подумаем вместе, что можно сделать. А что же мне делать пока самому? Какой-то раздрай в мыслях. Надо их как-то сгрести в кучку. Утрясти, ниточку какую-то вытянуть. Ну, значит, надо взять листок, записать основное и посмотреть. Листка-то, пожалуй, не хватит... где тут Вадькин рулон ... Во, теперь бы еще самописец к нему. Н-да, самописец придется изображать самому. Ну, попробуем изобразить... И увековечить. Потомки просто охренеют...

Во, ё-мое, свиток. Ай да Пимен! Ну, еще одно последнее сказанье — о будущем? О будущем не летопишут, его делают из имеющегося материала. Материал, конечно, дрянь, как всегда, но, наверное, бывал и хуже. Ладно, слезы по загубленной жизни уже пролиты, это дело можно считать выполненным; что дальше? Ну, с мелочей: разобрать завалы — если не в голове, то хотя бы в столе и в шкафу. Полки сделать — Люська с весны ноет. Ящик починить? Возни много, и тестер надо тащить. Потом. Когда совсем сгорит, да? Ладно, не суть. Есть дела поважнее. С ребятами встретиться, письма написать — годами не отвечаешь... Позвонить... Все запущено. На кладбище съездить: ограда с позапрошлого года не крашена. Генкой в конце концов заняться — не туда его несет. Да и с Люськой как-то надо... ну, не восстанавливать — не порушены еще, но как-то нормализовать... Цветов ей, что ли, принести? Решит, что свихнулся на старости лет. А все же... Работу надо найти, вот что. Какую-нибудь, временную, не временную, грузить, торговать, билеты отрывать — все равно. Так болтаться и ждать неизвестно чего — это не жизнь. Это не жизнь. Да и нечего ждать. Да? Точно? Решил? Да, решил. Тогда нечего сидеть. В этот же центр занятости съездить, в библиотеку — объявления почитать, к ребятам заехать, поговорить, да и с Генкой, в конце концов... Поехали! Паспорт не забудем... Сумка эта зачем здесь валяется? А-а, картошка чертова... Ладно, после... Так, куда едем сначала, куда — потом? Ну, решим по дороге.

Да не спеши так. Особенно-то некуда. Все равно