Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Мне вспоминается, что дом наш имел три комнаты. Две принадлежали отцу: одна – довольно большая – для приёма гостей и другая – для занятий, трапез и отдыха (наподобие кельи семинариста). В третьей жили мы все: четверо братьев, четверо сестёр и мама! В тех случаях, когда мама принимала гостей или, допустим, устраивала траурные чтения, мы были вынуждены уходить из дома! В личной отцовской комнате имелся стол размером 80 на 40 сантиметров. (Зимой под него ставили мангал, то есть стол использовался для обогрева, превращался в «корси».) Отец сидел, скрестив ноги, перед узкой частью стола, а мы с братом, плечом к плечу, возле длинной стороны. И настолько грозен и серьёзен бывал отец во время уроков, что я и брат сражались за право садиться подальше от него!

Несомненно, строгость и гневливость отца имели свои отрицательные последствия, но я не могу утверждать, что они не имели результатов положительных. Его суровость воспитала нас дисциплинированными и уберегла от той распущенности, которая развивается у некоторых детей духовных лиц из-за отсутствия внимания к ним. Ещё одним результатом было то, что я за пять лет смог овладеть литературным арабским языком и пройти полный курс основ фикха – мусульманского права.

Из шестилетнего периода моей духовной учёбы в Мешхеде помнится многое, я приведу один случай, который показывает мою влюблённость в процесс чтения. Я поглощал мировую и персидскую классику: кажется, прочел все десять романов Мишеля Зевако[28], все произведения Александра Дюма – и отца, и сына, – а также большинство известных иранских авторов. Эти книги заметно повлияли на мое мышление и стиль письма.

В 1336 г. (1957) я на несколько месяцев отправился в Ирак, взяв с собой особенно дорогие мне книги. В Неджефе я посетил библиотеку «Шуштерие», где хранились многие труды моего дяди – Сейеда Мухаммада, – переданные туда как вакф[29]. Там я делал рукописные копии редких текстов. Затем вместе с семьёй мы возвратились в Иран через Басру, причём от Хорремшехра до Тегерана ехали поездом. В Тегеране книги я потерял – вместе с ними несколько паспортов. Где только я их не искал: всё перевернул вверх дном, побывал на складах железной дороги и не раз там устраивал поиски – безрезультатно. Вернулся в Мешхед растерянный, огорчённый и раздосадованный. А через два года получаю письмо от одного водителя такси, который написал: «В моём автомобиле я обнаружил оставленную кем-то коробку. Открыл её, но адреса владельца в ней не было, только книги и паспорта. Владелец паспорта был сфотографирован в чалме, потому я обратился к тегеранскому духовному лицу, также носящему чалму, с расспросами. Он дал мне адрес мечети в Мешхеде…» Вот таким путём ко мне вернулись книги!

Моя мама воспитывалась в арабской среде. Дед матери когда-то переехал из Исфахана в Неджеф, происходил он из рода Мирдамади, жившего в районе Неджефабад в Исфахане. Отпрыски этого рода имеются в Неджефе.

Отец моей матери был из числа выдающихся богословов, его родным языком был арабский, то есть мать росла в доме, в котором разговаривали на арабском. Она переехала в Иран со своими родителями незадолго до совершеннолетия, владела разговорным арабским языком, употребляемым в Неджефе. Она также хорошо знала Коран и благородные хадисы, вообще – арабскую книгу.

В начальной школе я учил правила арабского языка по учебнику «Подготовительный этап», под руководством учителей из числа духовных лиц. К одиннадцати или двенадцати годам я погрузился в арабские науки с особым рвением. Хотя мои братья тоже занимались, моя страсть к языку была исключительной.

В Мешхед иракские паломники часто приезжали группами. Они собирались в священном дворе Имама Резы, читали стихи и касыды. Я подолгу стоял рядом, всем сердцем сопереживал им, очень внимательно прислушивался к их манере говорить и думал над их речами.

Я вслушивался в арабскую речь, и мною овладевало особое чувство. Когда я переключаюсь на этот язык, на меня начинает воздействовать что-то из глубины моего существа. Вообще говоря, все иранцы – особенно те из них, кто глубоко религиозен, – более или менее влюблены в арабский язык. Братские связи, которые установились за долгую историю ислама между иранцами и их арабскими соседями, не имеют подобия ни у одной другой нации мира, с точки зрения их существенности, глубины и распространённости. Исходя из этого, можно понять, насколько же тяжёлый урон был нанесён и насколько большим преступлением была склочность некоторых арабов, выступавших под флагом арабизма и пытавшихся оправдать безжалостную агрессию против исламского правительства Ирана! Ведь эти арабы сознавали чрезмерность своей агрессии, понимали, до какой степени повинна их склочность в уничтожении описанных выше несравненных человеческих чувств.

Поехав в Ирак, я постарался говорить только по-арабски, но иногда сталкивался с трудностями из-за различия языков литературного и разговорного. Однажды мать послала меня в ближайшую бакалею купить риса. Торговлю в лавке вела женщина, у которой я спросил по-арабски: «Есть у вас рис?» (На арабском литературном рис называется «рузз», однако в диалекте этого района используют слово «тимман».) Продавщица с удивлением переспросила: «Рузз? А что такое рузз?» Я начал объяснять жестами значение этого слова, но она меня не понимала. И, чтобы закончить этот диалог, заявила: «Рузза у нас нет». Я вернулся к матери и объяснил ситуацию. Рассмеявшись, мама пояснила: «Говори "тимман", а не "рузз"». После этого она сама пошла и купила «тиммана».

Из-за моей любви к арабскому я специально в этой заграничной поездке выбирал районы, в которых не говорят на фарси. Но жители священных для шиитов мест в Ираке в большинстве хорошо знают фарси, поэтому я и уезжал из Казимии в те района Багдада, где разговаривают лишь на арабском.

Однажды я гулял по берегу Тигра. Увидел кофейню, зашёл и сел. Взял газету, закурил сигарету[30] и заказал чай. В кафе было немноголюдно, считаные клиенты. Я заметил, что работник кофейни, наливая мне чай, смотрит на меня с удивлением, о чём-то переговаривается с напарником. Потом я заказал ещё чаю. Собираясь расплатиться и выйти, я заметил висящее на стене изображение, которое показало мне, что хозяин кофейни – христианин. Тут я понял причину удивления работника, увидевшего человека