Камера №14. Автобиография и воспоминания, записанные высшим руководителем Ирана аятоллой Хаменеи - Али Хосейни Хаменеи

Обычно в Иране представители духовенства – будь то студенты, преподаватели или проповедники – традиционно носят на голове чалму. Чалма – символ особого сословия, глубоко изучающего религию, распространяющего её учение[16] и противостоящего противникам веры. И наоборот, сторонники светского строя[17], продвигающие крайние формы секуляризма при внешней поддержке, методично ведут кампанию по вытеснению чалмы из общественного пространства. Реза-шах издал приказ снять чалмы и заменить их шапками-пехлевийками. Его сын отказался от этой провальной идеи, но правительственный аппарат вынашивал планы по навязыванию духовного единообразия, подвергал чалму презрению и насмешкам.

В детстве я начал носить чалму, когда был ещё во втором классе. Причина такого раннего решения заключалась в том, что в те времена обычай требовал ходить с покрытой головой. Естественно, отец не согласился бы, чтобы мы надели шапки-пехлевийки, потому и не было иного выбора.

Чалму для нас изготовила мама. Тот тряпичный конец тюрбана, который обычно кладут на левое плечо, она сделала с правой стороны.

С детства мы сталкивались с насмешками над чалмой. Их было так много, что это стало восприниматься как нечто обыденное, и мы не вдумывались в их причину. Лишь когда я повзрослел, я восстановил всё это в памяти и изумился. Ни один носящий чалму – от мала до велика – не избежал подобных унижений.

Высмеивание чалмы и духовенства в Иране стали повсеместным явлением, превратившись в своеобразную коллективную психологию, охватившую все слои общества. Даже я не избежал этого всеобщего настроя.

В нашем квартале появлялся человек в чалме по имени шейх Фаики. Он имел хорошее духовное образование и в разных собраниях читал повествования о мученической кончине шиитских имамов. Он носил большую чалму, имел жидкую бородку, разъезжал на резвом ослике и жил в доме на улице, соседней с нашей. Каждый день он на ослике проезжал мимо нашего дома, мелькал тут и там по соседству.

Однажды мы с друзьями играли в волейбол – игру, которой я увлекался больше других видов спорта. Во время игры я снимал мою чалму, оставаясь только в нижнем кафтане – габе, которая, кстати, тоже является обычной одеждой семинаристов и вообще духовенства. Во время игры мы заметили г-на Фаики, куда-то спешащего на ослике. Ребята сговорились все вместе его высмеять. Когда он приблизился, мы все – и я в том числе – начали выкрикивать: «Ашейх!.. Ашейх!..» Само по себе это выражение не является ругательным, это лишь стяжение из слов «Ага-шейх» – «Г-н шейх». Но когда его со смехом скандируют хором, оно превращается в издевательство.

Услышав нас, он остановил осла, потом с раздражением направил его на нас. Ребята разбежались, а я остался на месте. Шейх спешился и подошёл ко мне. Он знал и меня, и моего отца и знал, что я ношу чалму, потому он произнёс изумлённо и жалобно, мягко и по-доброму: «Но вы-то зачем, дорогой Сейед?!»

Эта атмосфера стала результатом продуманного плана властей, направленного на отчуждение духовенства от общества и жизни народа; для чего активно использовались клеветнические слухи.

Я до сих пор помню ходившие в народе рассказы о том, что группы духовенства якобы собирались по ночам в пригородах Мешхеда и устраивали посиделки, на которых якобы пили арак из самоваров, а вино – из чайников, предаваясь пьяному разгулу!

Многие люди говорили: «Мы видели это своими глазами!» Другие заявляли: «Мы слышали от человека, который сам это видел!»

Вымышленность этой истории не подлежит сомнению. Во-первых, зачем вообще именно так наливать водку и вино? Во-вторых, какой смысл устраивать эти посиделки в открытом месте и на глазах народа?! С начала до конца этот рассказ сфальсифицирован, но при всём этом я сам слышал его от многих, и всегда говорили: «Мы видели!» Или: «Слышали от того, кто это видел!»

В обязанности духовенства входит защита ислама от любых его искажений в обществе; руководствуясь этим долгом, они занимали твёрдую позицию против угнетателей и иностранного господства. Исходя из этой задачи, они занимали на протяжении современной истории Ирана очень жёсткую позицию. Боролись с оккупантами, тиранами и угнетателями.

В тот же ряд становятся примеры религиозного лидерства в «Табачном кризисе», позиция богословов во времена Конституционной революции или, например, позиция, занятая знаменитым Модарресом[18]. Модаррес прошёл в меджлис первого созыва как депутат от Исфахана, победил с внушительным перевесом и стал одним из пяти факихов, имевших право накладывать вето на законы, противоречащие шариату.

В меджлис второго созыва Модаррес прошёл как депутат от Тегерана, опять уверенно победил конкурентов. Так же было и в третьем, и в четвёртом созывах меджлиса… Во время полномочий меджлиса четвёртого созыва власть перешла от Каджаров к Пехлеви. Однако Модаррес оспорил и законность этой передачи власти, и затем другие действия Резы-хана Пехлеви. В выборах в меджлис пятого созыва Модаррес участвовал в качестве самовыдвиженца, но, когда объявили о результатах, не нашлось якобы ни одного голоса в его пользу! Тут Модаррес запротестовал: «Ведь я и сам голосовал за себя, куда же делся хотя бы один мой голос?!»

Из приведённых примеров видно, что духовенство пользовалось большим влиянием и что позиция его основывалась на тех принципах, которым исламская община доверяла, считала их освящёнными Божественным авторитетом, в борьбе за них люди не жалели самой жизни. Эти принципы были несовместимы с угнетением, воровством, взяточничеством и подчинением иностранному влиянию. Потому заправилы угнетения всеми силами старались изолировать духовенство, отстранить его от всех видов общественной деятельности, в том числе и политической. Для этого они прибегали к любым методам, включая убийства, тюремное заключение и ссылку богословов.

В 1314 г. (1935) произошло Восстание в мечети Гоухар-шад. В ходе его подавления было убито множество протестующих, арестованы многочисленные представители исламского духовенства, среди них: Сейед Хашем Мирдамади (мой дед по матери), Сейед Али-Акбар Хоййи (отец г-на Хоййи, который был примерно на двадцать лет старше моего отца и дружил с моим отцом), Мирза Хабибулла Малеки (он также входил в число друзей отца, именно он читал свадебную хутбу и моему отцу, и мне; он был из учеников Ахунда), Сейед Абдалла Ширази, шейх Сахеб аз-Замани Урмияи, Хадж-сейггег (отец доктора Мехди Мохаггега), шейх Исмаил Таиб (составитель «Писем эрфана»). Хадж-ага Хосейн Куми отправился в Тегеран с целью увещевания Резы-хана, однако был арестован и выслан за пределы Ирана.

Мой отец как раз тогда направлялся в мечеть, но по дороге столкнулся с