В стане врагов. Воспоминания о работе в советском правительстве в 1918 году - Аркадий Альфредович Борман

только начинал в нем работать, Борман описывает следующим образом: «У большевиков не хватало своих людей для заполнения всех мест в комиссариатах, они даже не могли производить строгую проверку всех лиц, поступающих к ним на службу. Все учреждения были переполнены контрреволюционерами»[55]. Конечно, последняя фраза – явное преувеличение, но некоторые случаи подобного рода исследователям сегодня известны. Например, в Главсахаре (Главное управление сахарной промышленности ВСНХ) почти полтора года по заданию генерала М. В. Алексеева работал Н. Ф. Иконников, сумевший за это время переправить в Добровольческую армию более 2 тысяч человек[56].

Борман в своих записках отметил еще одну интересную для переходного времени черту. «Большая часть советских служащих относилась к большевикам отрицательно, критиковала и осуждала их. …Но, попав на службу и «устроившись», обыватель довольно быстро менялся и начинал опасаться, как бы не было хуже в случае новых перемен. …Рассуждение было самое примитивное: лучше пусть остается то, что есть, а то и этого не будет. Продовольственные подачки действовали далеко не только на одних рабочих»[57]. То, что подобные настроения были распространены достаточно широко, подтверждает другой советский чиновник А. Гурович. В своих воспоминаниях он пишет, что весной 1918 г. «стало очевидным, что методы саботажа, как орудие политической борьбы, оказались не достигающими цели», и в то же время «многие видные общественные деятели… стали склоняться к тому взгляду, что отказ от службы у большевистского правительства – ошибка, ибо он отдает страну всецело в жертву невежественным “самодельным” чиновникам нового режима, от невежественности же этой проистекает зло не меньшее, чем от самого направления коммунистической политики»[58]. В итоге многие специалисты, не поддерживавшие большевиков, пошли работать в советские органы управления. Современные исследователи также отмечают, что во многих случаях «большевизация» общества начиналась с «деловых» (в любом виде) отношений с новым режимом. А вступая в такие отношения, вовлекаясь в новый порядок, самые разные слои населения становились его частью, воспринимали его язык, ритуалы, приспосабливались внешне и внутренне[59].

Характерно, что и осенью 1918 г., когда Бормана уже не было в Москве, организация работы в Наркомате торговли и промышленности не слишком изменилась. Об этом очень красноречиво свидетельствует циркуляр М. Бронского от 1 октября 1918 г.: «При моем посещении Ликвидационного Отдела[60] в понедельник 30-го сентября в 1 час дня – представилась мне картина полного развала и бездействия данного Отдела. Советское учреждение, имеющее пред собой колоссальной важности и ответственности задачу произведения расчета и ликвидации взаимных обязательств, воевавших между собою стран, задачу защиты интересов народного достояния пред требованиями Германо-австрийского империализма производило впечатление царской канцелярии с безответственными и бессовестными, убивающими время, чиновниками 20-го числа.

Из нескольких десятков сотрудников всего-навсего, нашлось несколько человек фактически работавших. Все остальные – или явно и определенно ничего не делали – либо прикрывали свое бездействие каким-то никому ненужным или вымышленным времяпрепровождением. При этом, большая часть ответственных сотрудников не оказалась даже на своих местах»[61].

Интересно употребление Бронским выражения о «чиновниках 20-го числа». Скорее всего, Бронский мог иметь в виду день выплаты жалованья и соответственно упрекал своих сотрудников в их желании жить, ничего не делая, от зарплаты до зарплаты[62]. Об этом же говорит и Борман, подчеркивая, что «в комиссариате тогда было около ста служащих, по большей части это были люди совершенно невежественные, за исключением старых чиновников из различных ведомств. …В общем, никто ничего не делал, не говоря, впрочем, о кассире, аккуратно тогда еще платившем служащим деньги»[63].

Вскоре после начала работы А. Бормана в наркомате («может быть, через неделю или через две») Бронский пригласил его в гостиницу «Метрополь», где в то время жили многие советские руководители, для обсуждения законопроекта о монополии внешней торговли, «два учреждения хотели захватить тогда в свое ведение внешнюю торговлю – ВСНХ и Комиссариат торговли». По словам Бормана, «Бронский первый успел забежать к Ленину и ему было поручено составить проект декрета о монополии внешней торговли»[64]. Проект декрета был коротким, как и многие другие первые декреты советского правительства. Внешняя торговля объявлялась государственной монополией, и управление ею возлагалось на отдел внешней торговли Наркомторгпрома. При этом в отделе образовался Совет внешней торговли, куда должны были войти представители советских ведомств, а также «буржуазных торговых организаций». Этот проект был утвержден СНК.

Мемуарист вспоминает, что дискуссии об организации внешней торговли продолжались вплоть до принятия декрета. Много споров вызывал вопрос об участии во внешней торговле частных лиц и организаций. Постоянно спорили также о функциях отдельных учреждений. Каждый хотел «оттягать себе побольше»[65]. Видимо, неслучайно в тексте декрета указывается на необходимость создания при Наркомате торговли и промышленности Совета внешней торговли, куда должны войти представители наркоматов и различных торгово-промышленных, сельскохозяйственных и других предприятий и объединений, как государственной, так и иных форм собственности[66]. После создания Совета в его состав вошел и А. А. Борман.

Межведомственную борьбу Наркомторгпрома и ВСНХ подтверждает и А. Гурович, служивший в ВСНХ в 1918 г. По его словам, ВСНХ «проявлял весьма резкую тенденцию “съесть” все наркоматы, занимавшиеся экономикой, «превратив их просто в своих технических советчиков или в скромных технических же исполнителей своих велений и предначертаний»… По отношению к комиссариату торговли и промышленности ему удалось, строго говоря, полностью осуществить эти стремления; за названным комиссариатом очень скоро осталось только «управление» внешней торговлей (фактически прекратившей свое существование) да сочинение законопроектов, рассматривавшихся президиумом В.С.Н.Х. или же «совнаркомом» по заключениям того же президиума[67].

В Наркомат торговли и промышленности постоянно обращались и представители различных предпринимательских объединений, многие из которых все еще продолжали в тот период свою деятельность. По словам Бормана, «большевики в то время еще не только окончательно не уничтожили «буржуазной торговой организации», но …даже предполагали в какой-то степени привлечь ее к совместной работе». Действительно, представители некоторых общественных объединений российских предпринимателей в 1918 г. пытались сотрудничать с советским правительством и входили в различные совещательные органы, создававшиеся при государственных структурах («Советы экспертов» при ВСНХ и Народном банке, «Бюро экспертов» при Главном Нефтяном Комитете ВСНХ, «Союз защиты интересов русских кредиторов и должников» при Ликвидационном отделе НКТП и др.)[68]. Вспоминает Борман и то, как однажды его пригласили «на чашку чая» в Московский биржевой комитет, который продолжал свое существование, несмотря на то, что биржа была закрыта еще в начале Первой мировой войны. Декреты и экономическая политика советского правительства сделали официальную биржевую деятельность бессмысленной, хотя уличная торговля ценными бумагами «из рук в руки» в годы Гражданской войны, по воспоминаниям современников, велась достаточно активно[69]. Московские биржевики