Избранное - Чезар Петреску
Женщина на мгновенье закрыла глаза. Ее лицо, не освещаемое остекленевшим взглядом, казалось бледным и неподвижным, как у мертвеца.
Затем она снова взглянула на него жестким пронизывающим взором и сказала:
— Если не ошибаюсь, я пожелала тебе самому построить пьедестал собственного памятника… Груду книг! Курган, который не вместился бы в университетской библиотеке в отделении великих классиков, для назидания будущим поколениям студентов!..
Своими крючковатыми, загрубелыми пальцами она обрисовала в воздухе силуэт воображаемого кургана и откинулась на спинку дивана, прищурив глаза, словно измеряя на расстоянии реальный пьедестал и прикидывая, выдержит ли он такого толстого великого человека.
Толстый великий человек кивнул головой и снова вытер пот с шеи.
— Так вот, друг мой, эти книги я написал! Не такую груду, но гораздо больше, чем все мои современники! Книги принесли мне все то, чего я от них не просил. Как видишь: Академия, слава, даже деньги! Ха-ха! Особенно деньги, мне, у которого частенько не бывало монетки на кусок хлеба поутру! Я возвращаюсь из своего имения, — думала ли ты, что я стану владельцем имения, — я, который каждый раз в конце месяца ломал голову, как бы заплатить за комнату? Я еду из своей виллы, — думала ли ты, что у меня будет вилла, у меня, жившего в лачуге рядом с курятником, где петух заменял мне часы, заложенные в ломбарде? Я еду к издателю с рукописью, вон она, в чемодане, аккуратно напечатанная на машинке, словно административный отчет, — думала ли ты, что у меня будет пишущая машинка?.. Я знаю, что завтра мне будут почтительно кланяться на Каля-Викторией люди, имена которых я не помню, даже если и знавал их когда-то… Я теперь привык слышать за своей спиной благоговейный шепот незнакомцев: «Это Теофил Стериу, писатель, романист, президент Академии!» Привык — и остаюсь равнодушным. Быть может, все справедливо укоряют меня в одном: я не соответствую традиционному облику литератора!.. У меня нет пышной шевелюры!.. Нет романтической осанки! Я обыкновенный господин с большим брюхом и лысиной. В остальном же все единодушны: я самый великий талант, самый могучий жизнеописатель, самый тонкий психолог… Самый-самый!.. Попадался ли тебе в руки хоть какой-нибудь мой роман?
— Нет, — призналась женщина, не сводившая с собеседника пристального стеклянного взгляда и слушавшая с напряженным вниманием, словно следя за весьма важным лабораторным опытом, предназначенным выявить любопытнейшие явления. — Нет! Ведь я говорила тебе, что только сейчас возвращаюсь на родину. Впрочем, если б даже мне и подвернулась твоя книга, у меня не нашлось бы времени ее прочесть… Ведь и я целиком и полностью посвятила себя «самовыражению».
— Ну, что же, тем лучше. И для нашей старой дружбы тебе лучше никогда и не читать моих книг. Жалкая игрушечная комедия, куклы, набитые опилками! Жалкая пародия, жалкие суррогаты живых людей, которых, может быть, когда-то я и носил в своей груди! Все они мне противны, и все-таки я не могу от них отказаться, как не может извращенный человек отречься от тайного порока. Я всегда жил только ими, реальная окружающая жизнь меня не интересует. Я ее не вижу. Ее нет… С утра я усаживаюсь за стол, как усердный писарь, и не встаю со стула, пока не выполню урока. Когда набирается должное число страниц, я передаю их секретарю для перепечатки, а затем вручаю издателю, который хватает изящно перевязанный пакет, взвешивая его на глаз и на ощупь: столько-то страниц, столько-то печатных листов, такой-то тираж!.. Такая-то сумма — автору, с тремя-четырьмя нулями на конце. Я получаю завидные гонорары. Безмятежно внимаю похвалам. Позволяю себя фотографировать и не возмущаюсь, когда другие обнаруживают подлинную жизнь в моих историях, где все шито белыми нитками.
Он сделал паузу. Было ясно, что так он не говорил еще ни с кем и никогда. Он повернулся, так что диванчик застонал под его тяжестью, и продолжал:
— Вот так я и «выразил себя», старый друг мой! Ради этого-то я отказался в жизни от всех страстей, всех чувств и удовольствий, от благородных безрассудных порывов. У меня нет ни жены, ни детей, ни друзей. Я умею только часами сидеть за письменным столом и писать, писать, писать… Я избегал всего, что, как мне казалось, могло отвлечь меня от моего призвания. Призвания населить мир еще несколькими десятками марионеток… Разве так представлял я себе миссию писателя? Разве я думал тогда, что она может стать просто профессией… Ты помнишь? Я хотел взвалить тяжелую плиту на могилу умирающего мира; хотел своими книгами подготовить дорогу миру рождающемуся. Что же осталось от тех героев, которых я тогда смутно прозревал? Иной раз вечером я ложусь в постель, боясь, что они придут во сне, схватят меня за горло и затрясут, вопрошая: «Во что ты нас превратил?» Когда и как произошло это постепенное падение — я и сам не знаю… Вот тебе роман, единственный правдивый роман Теофила Стериу, и я никогда не напишу его, мой старый друг!
Теофил Стериу кругообразным движением вытер пот с жирной лоснящейся лысины. Затем повернулся и опустил оконное стекло.
Свет в окне исчез. Осталась лишь тьма, овеваемая ветром приближающейся осени; тьма, в которой потонули безлюдные поля и жилье человеческое и лишь время от времени вырисовывались угольно-черные деревья, уносящиеся мимо, назад, в мрачную, печальную пустыню.
Воодушевление, ненадолго оживившее черты отечного лица и зажегшее искры волнения в маленьких глазках, угасло. Мужчина равнодушно поглядел в окно и перевел на попутчицу равнодушные глаза, которые все видели, все знают и ни от чего уже не дрогнут. Сонные отуманенные глаза, заплывшие жиром.
Немного спустя он проговорил словно про себя:
— И как подумаешь, что еще находятся дураки, готовые вновь начать всю историю сначала!..
Теофил Стериу, произнося эти слова, не мог представить себе, что окажется пророком, до такой степени близким к истине и во времени и в пространстве.
В том же самом экспрессе, тремя вагонами ближе к