Избранное - Чезар Петреску
Бедный Пингвин! Бедная Барбара Убрих! Вопреки комической внешности, какой наделила их природа и прожитая жизнь, в их разговоре не было ровно ничего веселого. И доведись Сабине услышать его, она, при всей своей жизнерадостности, вероятно, приуныла бы от предчувствия скорбных встреч, какие бывают на этой земле.
Когда Пингвин, астматически пыхтя и вытирая испарину, влез в вагон, он даже не взглянул на попутчицу, посланную ему случаем. Тяжело опустившись грузным телом на диван и поохав, он обмотал потную шею носовым платком и немедленно задремал. Пассажирка в противоположном углу купе вздрогнула от удивления и уже готова была заговорить с ним, словно вспомнив что-то из далекого прошлого, но потом отказалась от своего намерения. Так протекли долгие часы, мужчина похрапывал, а женщина пристально всматривалась в заплывшее жиром лицо, пытаясь найти в нем едва проступавшие черты иного образа — молодого, живого, задорного.
На станции Бузэу Пингвин проснулся. Он зевнул, протер глаза, снял влажный платок с шеи. Ему показалось, что незнакомка дружелюбно улыбается; улыбнулся и он, так, из приличия, спрашивая себя, с кем она его путает. Но вот мало-помалу, сквозь туман минувших лет забрезжило воспоминание. Увы, как издалека пришло оно!
Если б они столкнулись на улице средь бела дня, то, конечно, прошли бы мимо, не узнав друг друга. А ведь они были товарищами по университетской скамье, но от тех лет в них ничто не сохранилось.
Они растроганно пожали друг другу руки и разговорились. Стали вспоминать, вглядываясь в лицо собеседника и находя в изменившихся чертах опустошительные следы времени.
Она возвращалась на родину после семнадцати лет отсутствия с дипломом доктора Сорбонны, званием доцента, научными титулами и работами, со скромной, но надежно установившейся репутацией специалиста. Бессонные ночи, книги, лаборатория, лишения, мужественно перенесенные в чужой стране, затянули ее лицо сеткой мелких морщин, словно сорванный незрелым и иссохший плод. Голос неприятно дребезжал, как надтреснутое стекло, во всем облике было что-то навсегда убитое химическими формулами и сухими научными трактатами. Мужчина не мог оторвать взгляда от сожженных кислотами рук, потерявших женственность и грацию, изъеденных растворами колб и дымом реторт.
А ведь она была когда-то такой живой и шаловливой; она поднимала к весеннему небу такие трепетные руки, такие нежные глаза, полные юной мечты, — а теперь перед ним сидела чужая женщина с пронзительным голосом, отталкивающим нервным тиком, с остекленевшими глазами!
Особенно раздражал ее пристальный взгляд, заставлявший Пингвина отводить глаза. Казалось, она безжалостно оценивает его, разбирает каждую черточку, неумолимо сравнивает с кем-то другим, давно умершим, похороненным, чье имя он присвоил, но не смог отнять всего того свежего, чистого, благородного, что тот унес с собой.
— Я слышала, что ты стал известным писателем!.. В наших газетах, которые я время от времени получала, о тебе говорилось как о крупной величине… Ты позволишь старой приятельнице поздравить тебя?
— О, — защищался Пингвин. — Все это преувеличено! В моих книгах так мало того, во что я когда-то верил, того, что я на самом деле должен был высказать!..
— Ты был честолюбив, а стал скромен! Ты хотел завоевать мир, а теперь я встречаю тебя разочарованным, — быть может, потому, что это завоевание оказалось слишком легким?
— Нет! Просто я был молод, а теперь молодость ушла… Смотри, до чего я растолстел! Питался мертвецом! Тем прежним «я», которого я сам и убил!
Женщина засмеялась, неприятно зашипев тонкими лиловато-синими губами; затряслась ее безобразная шляпка суфражистки.
— А я вижу, напротив, что ты остался все тем же! Олитературиваешь жизнь!..
Толстяк хотел что-то добавить, но лишь неопределенно махнул своей коротенькой рукой. Он давно знал, что слова не могут выразить всего, что остается смутным и навеки невысказанным в душе каждого.
Оба помолчали; отведя глаза, уставились в темноту, в которой экспресс с пыхтеньем прорубал туннель. За окном тянулись черные поля, поглотившие очертания деревень. Ночная бездна таинственно скрадывала пространство.
Единственный огонек плясал снаружи на стекле: отражение вагонной лампочки летело рядом, словно подвешенное во мраке, такое близкое и ясное, что казалось, достаточно открыть окно, чтобы схватить его рукой. Но стоит лишь спустить стекло — и огонек, пустой обман зрения, исчезнет, и снаружи останется лишь непроницаемый, угрожающий мрак.
— Всю жизнь меня сопровождал такой мираж, — сказал мужчина, указав рукой на иллюзорный свет за окном. — Для других, к примеру и для тебя, насколько я понял из твоих недавних слов, моя судьба кажется завидной. Все, чего я желал когда-то, — ты помнишь, как мы целыми вечерами строили планы на будущее? — все это сбылось… Разве не так? Можно даже сказать, что действительность намного превзошла самые дерзновенные мечты и замыслы. Слава! Груда написанных книг! Академия! А главное, сбылось то, что мы в былые времена считали наивысшим счастьем: возможность «выразить себя». Помнишь, друг мой, как нам нравилось тогда это выражение?
— Еще бы! — засмеялась женщина, показав испорченные, поредевшие зубы. — Конечно, помню; ведь ты был заклятым врагом тех, кто искал счастья «вовне».
— Именно так. Вся окружавшая нас молодежь была одержима вульгарным честолюбием: одни жаждали политической карьеры, другие — состояния, третьи — прочих земных утех; только мы с тобой понимали друг друга и считали, что сделаны из другого, особого теста… Мы ведь нашли ключи счастья! Тайный шифр! Как ты верно припомнила, мы открыли, что величайший секрет счастья состоит в том, чтобы отдаться внутреннему призванию и не искать ничего вне самих себя. Ты довольствовалась лабораторией. Мне же не нужно было ничего, кроме комнаты с письменным столом где-нибудь в тихом месте, укрытом от шума и глупой суетни… Только бы выразить себя! Я боялся, как бы не задушить скрытую во мне вселенную. Поскольку ты так хорошо все помнишь, я уверен, ты не забыла и того, как вечно поддразнивала меня, прерывая мои пышные претенциозные разглагольствования о том, что я не принадлежу самому себе. Что мой единственный долг — выпустить на волю тот мир, который я взрастил в своей душе… В тот день, когда мы с тобой расстались и каждый пошел своей дорогой, в