Избранное - Чезар Петреску
Елена искоса посмотрела на мужа.
Ей бросилось в глаза, как он ссутулился, осунулся, преждевременно поседел; в чертах лица залегла горечь.
«Еще два, три года — и его доконала бы провинция!» — подумала она, с ненавистью вспоминая обо всем, что оставляли они за собой: сплетни и шпионство кумушек, злословящих за чашкой чая или за картами; мелкие придирки местных заправил, раздраженных суровой щепетильностью этого судьи; домашние неприятности, иссушившие ее молодость, тупая прислуга; огорчения из-за детей, выросших в городе с убогими, второразрядными школами…
Все это осталось позади. Как долгое мучительное сновиденье, само воспоминание о котором завтра исчезнет.
— Который час, Конст? Когда же мы приедем? — спросила она, не в силах более сдерживать нетерпение теперь, когда дорога уже подходила к концу.
Константин Липан открыл гравированную крышку золотого хронометра, подаренного ко дню помолвки более двух десятков лет назад, привычным жестом протер стекла очков и, прежде чем дать ответ, казалось, углубился в расшифровку запутанных иероглифических надписей с сосредоточенным вниманием близорукого египтолога, гордого сознанием огромной ответственности.
— Остался еще час и три четверти! — возвестил он, осторожно захлопывая крышку и вкладывая часы в потертый кожаный чехольчик.
Движения обоих супругов были неторопливыми, осмотрительными, словно они постоянно остерегались невидимых коварных опасностей. Сабина со своей эрудицией юной поклонницы кинематографа сделала открытие, что ее родители живут как в замедленной съемке. Они сберегали жизнь со старческой скупостью. И в самом деле, оба они казались гораздо старше своих лет, если судить по их усталым глазам, вялым худым рукам, по их тщательно вычищенной одежде, хранящей, однако, неистребимый запах нафталина, бензина и затхлого платяного шкафа.
— Только бы нашлись номера в отеле! И скорее бы прибыл вагон с нашей мебелью, чтоб можно было устроиться в квартире, — в которой раз высказала Елена Липан опасение, мучившее ее еще за неделю до отъезда.
— Ну, Елена, опять ты беспокоишься без всяких причин? — укорил ее муж. — Начальник станции дважды обещал нам под честное слово, что багажный вагон будет отправлен сегодня же вечером. А в гостиницу я вчера дал телеграмму, чтобы за нами оставили номер.
— Так мы будем ночевать в отеле? — бурно обрадовалась Сабина. — Я еще никогда не бывала в отеле. Значит, уже сегодня вечером исполнится одна моя мечта. Ах, если б к тому же комната выходила окнами на Каля-Викторией![3] Я тогда не засну всю ночь. А завтра с утра мы всей гурьбой пойдем на прогулку вроде семейства Енаке Коколоша[4] — при зонтике и в галошах!
Елена и Константин Липан метнули на дочь суровые взгляды. Сабина скрестила руки на груди с покаянным видом. Но ее черные, блестящие, как антрацит, глаза или, как она сама говорила, глаза цвета новых галош фирмы «Треторн» так и сверкали от предвкушения чудесных удовольствий — предмета несбыточных мечтаний, для которых внезапно настало время свершений.
Всем четырем детям при всем различии их возраста и характеров столица казалась неведомым чудом, городом-миражем, сказочной волшебной сумой, в которой каждый найдет все, чего душа желает, все несбыточное, что носится в воображении.
Для Аны, барышни Анни, которая год назад окончила пансион и изнывала в заплесневелом провинциальном городишке, Столица означала наконец-то подобающую обстановку для ее холодной, аристократической и надменной натуры: ложа в театре и в опере, знакомства в ином кругу, нежели та вульгарная среда, которую они покинули и соприкосновения с которой она гордо избегала; быть может, найдется подруга из родовитой семьи, быть может, — жених.
Для Кости, «бунтаря племени Липанов», как называла его Сабина, упрямого и хмурого юноши, только что блестяще окончившего гимназию, Столица олицетворяла университет, лекции, библиотеку Академии, букинистов. Она означала еще и неведомого друга, который, несомненно, где-то ждет, разыскивает его, — эта дружба избавит его от ограниченности семьи, в кругу которой Костя чувствовал себя чужим и презирал всех подряд (за исключением Сабины) за мелочные буржуазные предрассудки и слепой кротовый эгоизм.
Неллу, третий по старшинству, представлял себе Столицу как волшебный гараж с автомобилями всевозможных марок, вплоть до самых редчайших, и как огромную спортивную арену, где каждый день происходят состязания двух команд, двух чемпионов, двух европейских, если не мировых знаменитостей.
А для Сабины Столица означала шум, веселье, чарующее зрелище, ярмарочную суету толпы, нескончаемый фильм, где забавная комедия и патетическая драма чередуются в непрерывном представлении с вечно меняющейся программой и с актерами, вечно молодеющими в источнике нимфы Юности.
Все, что они читали и слышали, все, что тайком узнали об этом городе, рисующемся то неким гибельным Вавилоном, то феерическим восточным Парижем, сложилось в их представлении по образу, подобию и желаниям каждого. И не удивительно поэтому, что все они сейчас трепетали от нетерпения.
В непроглядном мраке за окном мелькали лишь чахлые печальные огоньки уединенных полустанков. Сабина приплюснула нос к стеклу, пытаясь на ходу прочесть название на тускло светящемся фонаре. Потерпев неудачу, она с недовольным видом уселась на место.
— Это Винтилянка! — с приветливой улыбкой сообщил Катон Суровый.
Никто не заметил, когда он проснулся и с каких пор внимательно рассматривал каждого своими холодными голубыми глазами, вынося профессиональный диагноз.
Елена и Константин Липан выразительно посмотрели на Сабину. Только теперь девушка поняла, что забыла поблагодарить попутчика.
— Мерси, — проговорила она и рассмеялась беспричинно, просто потому, что вся ее юная живость рвалась наружу.
Доктор Михайл Поп-Спэтарул, профессор и дважды министр в прошлом, невольно продолжал улыбаться, не ведая, что во время сна был превращен в Катона Сурового. Он вынул из жилетного кармана эмалевую коробочку с ароматными пастилками и протянул ее Сабине.
— Прошу вас, барышня!
Сабина