"Изя, Не дай пропасть моей жизни". Часть третья - Григорий Соломонович Берёзкин

[5] Русский советский писатель, журналист, литературовед, историк, архивист, популяризатор истории и палеографии, мастер научно-популярного жанра.

[6] Русский советский писатель и сценарист, журналист, специальный корреспондент.

Соседи по камере.

Был в двух камерах. Прошло несколько разных судеб.

Коммунист – немец, отсидевший 11 лет. Где-то сказал, что ему не нравится это правило, это ____. И его арестовали.

Сидел брат Махно. У него был до Гитлера и при Гитлере большой комиссионный магазин в Западном Берлине.

Сидел социал-демократ. Его выкрали из Западного Берлина, укол в задницу, завернули в ковер, перевезли в восточный Берлин. В тюрьму.

(Все вспоминалось – саксонцы в Могилеве, красные галстуки, мой перевод на еврейский язык “Красного Веддинга”.)

Я был на Ландвер-канале – где убили Розу Люксембург. Там стояли пожилые немцы с книгами: Каутский, Гильфердинг [7] – каждый с книгой. Там всегда были посетители.

Пароход “Роза Люксембург” вез меня по Дону, когда я был ранен.

Сидел старшина по фамилии Деникин. В шутку сказал, что Деникин – мой дедушка. Пошутил. Не шути больше. Дали 6 лет.

Бросают старика – щуплого. Представляется, подает руку.

– Член кабинета барона фон Врангеля.

Немецкий майор-летчик. Бомбил Югославию. Рассказал, как причинил вред самолету огонь наших винтовок.

Кормили баландою. Заедали блохи. Спать нельзя. Всех немцев и русских – в одно.

Какой-то парень немец говорил, какое преступление совершили немцы перед евреями. Говорил: надо и тем и другим забыть, жить в мире.

Два немца рисовали дома, которые хотели бы построить.

А следствие – идет.

[7] Австрийско-немецкий экономист-марксист, теоретик австромарксизма, лидер австрийской и немецкой социал-демократии.

Удивили два допроса.

– Что вы можете сказать о Михаиле Голодном [8] (тот уже не был жив).

Так и не понял – две ночи о Голодном.

Еще чаще об Эренбурге.

– Знаете ли вы, встречались ли.

Я думал, что Эренбург сидит.

Щупали каждого литератора.

– Слушай, дай мне что-нибудь на него (показывает усы).

Хотел, чтобы я сам себя оговорил. Это была его главная линия.

– Я ничего.

– Ну что ты можешь еще.

А мне спать хочется. Думаю: – Должен ему дать что-нибудь.

– Мне не нравилась пьеса Софронова “Московский характер” и сейчас не нравится.

– Ну тебя на хуй. Дай мне что-нибудь на него.

– Нет.

– Слушай, а на колхозы у тебя есть что-нибудь?

– Нет, в колхозах не бывал, горожанин.

(Солдат много сажали за колхозы. Я горожанин).

Чтобы размяться, вставал, сморкался – зажав ноздрю рукой и китель в сморках.

Потом считает кучу денег. Молодой – лет 25. Потом зевает. Вздремывает. Просыпается.

– Ну так ты на него ничего не дашь? (Зевает).

– Нет.

Так идет ночь.

Ему нужно было эффективное дело.

– Как ты сказал эту пьесу говняную, что тебе не нравится.

– “Моск. характер”.

– Ну хуй с тобой, давай запишем это.

Не был очень злым.

Заставлял однажды меня стать на колени, сел легко верхом и говорит:

– Кричи.

Чтобы начальники слышали, что хорошо допрашивает.

Подонок.

В одно утро – вызывают с вещами, везут на вокзал, со мной отделение солдат во главе с лейтенантом.

Я в американских наручниках. Пока спокойно – ничего. Малейшее движение рукой – они впиваются: кровавая борозда.

Отдельное купе для меня. Со мной днем и ночью – солдат. Кормят с ложки. Вне отделения – меняются.

– Не надо было связываться с американцами.

Солдатам внушили, что везут крупнейшего американского агента.

Однажды я сказал лейтенанту:

– Лейтенант, пройдет немного времени, и вы будете очень стыдиться своих действий.

– Почему, американцы придут?

– Почему? Американцы никогда не придут в нашу страну. Просто перестанут мучить невинных людей.

Это был поезд Берлин – Брест. В Бресте выгрузили. Поздняя осень 49 года. Дожди и лужи. Везут малолюдными улицами. Длинная малолюдная улица на окраине. 4 солдата. Наручники. Приводят в тюрьму. Заперли в одиночку. Там заночевал.

[8] Русский советский поэт и переводчик, журналист, военный корреспондент.

Утром в Минск без наручников, в общем купе. Со мною два оперативника в штатском. В уборную – сопровождали. Ощущение – дикого абсурда.

На вершинах (свободы) – везде сознание неизбежности ареста и беды. Только минутное освобождение.

Камертон всей войны – дикое чувство тоски и неизбежности беды и ареста. Я знал, что они не стали другими за войну – и не стали. Одна сторона нашего государства: мы избавляли немцев от фашизма, дикий парадокс – сами остаемся в том же дерьме.

Когда забрали – случилось то, что ожидал. Тут был контекст антисемитизма. Летом 48 года – главные посадки – весь антифашистский еврейский комитет, все сотрудники: Маркиш [9], Бергельсон [10], Гофштейн [11], Квитко, Фефер [12]. Залкин, (в начале 48 г. убит Михоэлс), Штерн [13], Лозовский [14], Зускин [15], Персов [16], ______, Кац, ______ , Добрушин [17], весь штат газеты “Эйникайт” (Единство). Редактор газеты Г. Жиц (Примечание И. Ш. – фамилия расшифрована благодаря помощи В. Рубинчика)

Тогда же сел Матвей Грубиан [18].

Их судили в 50-м (или конце 49-го).

Только что уничтожили фашизм – и тут же у себя…

Сначала надо было интеллигенцию.

(По дороге из Минска немцы настигали беженцев, отделяли евреев:

– Кто интеллектуалы? Люди умственного труда.

Выходили. Тут же расстреливали. Остальных в лагерь).

У меня было чувство, что связь с этим еврейским делом.

В Минске тюрьма – пол тюрьмы – евреи.

[9] Еврейский советский поэт и писатель, сочинявший на идише.

[10] Еврейский писатель, драматург.

[11] Еврейский советский поэт, переводчик. Писал на идише.

[12] Еврейский советский поэт и общественный деятель. Писал на идише.

[13] Советский биохимик, физиолог и гуманист,

[14] Советский партийный деятель и дипломат.

[15] Актер, художественный руководитель Московского государственного еврейского театра.

[16] Еврейский советский писатель, прозаик.

[17] Еврейский критик, поэт, драматург, переводчик, фольклорист, педагог, театральный деятель.

[18] Еврейский советский поэт. Писал на идише..

Следствие. Сначала. Как будто не было того, что вели следствие до войны и со вторым следователем разбирают мои довоенные разговоры.

– Нет уже этих людей, половина из них на фронте погибли: Эли Каган (писатель, кто был взят со мной