Катакомбы Парижа - Джереми Бейтс

— Катя…

— Ты врешь!

— Катя, ты же обещала…

Куда там, она продолжала пятиться от меня.

— Лжец!

— Посмотри на мою кожу! У меня она не как у тебя. У меня она темная! Это от солнца!

Девушка неуверенно замерла.

— Катя, я говорю правду! И я могу отвести тебя на поверхность. Ты увидишь ее без костюма!

— Прекрати!

— Пожалуйста, Катя. Если ты меня освободишь, я возьму тебя с собой и покажу…

— Ты обманываешь меня! — завопила она. — Ты только и хочешь, что сбежать! Ты лжец, и я ненавижу тебя!

Заходясь рыданиями, она умчалась в черноту.

Надо было все-таки слушаться папу, заключила Катя, замедляя шаг. И зачем только она пошла к Уиллу!

Сначала-то ее всего лишь разбирало любопытство, как выглядят он и его друзья. Девушка вовсе не планировала разговаривать с кем-либо из них — ведь так бы она не нарушила запрет отца, верно? Даже когда они закричали ей — женщина на французском, а Уилл на английском, — Катя не отозвалась. Хотя ей и очень захотелось, потому что Уилл ее очаровал. С его темными волосами и глазами, носом и ртом, выглядел он в точности как она воображала себе принца Каспиана из «Покорителя зари, или Плавания на край света»[86]. И еще после этой первой встречи ее охватили странные чувства — теплые, доселе ей незнакомые. Девушка не переставая думала об Уилле и даже представляла, как выйдет за него замуж и станет Королевой катакомб, прямо как дочь Раманду вышла замуж за Каспиана и стала королевой Нарнии.

В конце концов — и неизбежно — Катя вернулась к нему. А потом еще раз — причем после того, как он ей наврал. И еще она трогала его. Воспоминание об этом немедленно отозвалось дрожью удовольствия по всему телу девушки, даже приятно защекотало меж бедрами. Увы, истому быстро сменила хандра. Почему же он потребовал, чтобы она прекратила? Ее-то дяди трогают свои члены постоянно, и это точно доставляет им удовольствие. Может, она что-то сделала не так? Вдруг ему было больно?

Возле своей комнаты Катя отерла слезы на щеках. Проход в ее владения перегораживал кусок брезента с выведенной по трафарету надписью: «Ведется строительство. Вход воспрещен». Папа повесил его, чтобы ее не беспокоили. Иногда дяди не только трогали свои члены, но и хотели, чтобы это сделала она. Но вот их, в отличие от Уилла, Кате трогать никогда не хотелось, и в таких случаях она укрывалась в своей комнате — а туда им было нельзя, что они прекрасно знали.

До появления куска брезента они стояли на пороге и требовали, чтобы она смотрела, как они играются с собой. Теперь же ее наконец-то оставили в покое — все, кроме Ганса. Этот просто откидывал брезент в сторону, и ей только и оставалось, что отворачиваться и закрывать уши руками в ожидании, пока он не уберется восвояси.

У себя в комнате девушка подумала было лечь в постель, однако по-прежнему не чувствовала себя уставшей. Вместо этого она подошла к книжному шкафу, поставила свечку на полку и вытащила одну из своих самых любимых книжек, под названием «Аня из Зеленых Мезонинов»[87]. То была самая большая книга, что Кате доводилось читать, и она всегда испытывала даже некоторую гордость, ощущая в руках ее вес. Она открыла обложку. Первые две страницы занимало содержание, а на третьей уже начиналась первая глава, «Миссис Рейчел Линд удивляется».

И где же здесь дата издания, о которой говорил Уилл?

Катя поставила книгу на место и вытащила еще одну, тоже любимую — «Удивительный волшебник из страны Оз». Опять никакой даты издания. Тогда она проверила третий роман — «Лев, колдунья и платяной шкаф»[88] — и вот здесь уже нахмурилась.

Вторая страница явственно была вырвана — из корешка торчала узенькая зазубренная полоска бумаги.

Катю вдруг охватило доселе незнакомое неприятное ощущение, и она бросилась проверять десятка с два других книжек — «Сказку о Кролике Питере»[89], «Ветер в ивах»[90], «Винни-Пуха», «Бархатного кролика»[91], «Питера Пэна» и многие другие. И во всех них оказались вырваны страницы. Раньше Катя этого не замечала, поскольку отсутствие страниц выявлял лишь внимательный осмотр.

А вдруг на отсутствовавших страницах стояла дата издания, как и говорил Уилл? Кто же их тогда вырвал? Папа? Но зачем? Потому что книги напечатали после 1945 года? Но это означало бы, что Париж не уничтожен — или по крайней мере, что уцелел какой-то другой город. Но почему же папа не хочет, чтобы она об этом узнала?

Потом ей вспомнились слова Уилла: «Катя, а что бы ты подумала, если бы я сказал тебе, что Париж вовсе не уничтожили атомными бомбами во время Второй мировой войны, что нет ни кислотных дождей, ни радиации и на самом деле в городе сейчас живет несколько миллионов людей?»

Девушка так и похолодела. Больше ей не хотелось думать об этом. Вот только остановиться она уже не могла.

Париж разбомбили. Наверху только и есть, что кислотные дожди и радиация.

Иначе и быть не может.

А если все-таки может?

Катю так и подмывало пойти прямо сейчас и разбудить отца. Он, несомненно, объяснит ей, почему отсутствуют страницы с датой издания. Ведь у него всегда находятся ответы на все вопросы. Однако она так и не пошла и не разбудила его. Потому что ее никак не оставляло то самое ощущение — ощущение липкое и муторное, совершенно не нравившееся ей. И у девушки ушло много времени, прежде чем ей на ум пришло его название: предательство.

* * *

Катя принялась рассматривать плакат на стене, который папа подарил ей несколько лет назад. На нем был изображен Париж в руинах — все здания разрушены и покрыты снегом, а Эйфелева башня сломана пополам. В верхней части плаката стояла надпись: «Послезавтра». По словам отца, так люди стали называть день бомбардировки Соединенными Штатами Парижа. Вот только девушка никогда не понимала — почему? Разве «послезавтра» не означает, что это произойдет в будущем? Тем не менее она никогда не спрашивала его об этом — так же как и о том, почему у плаката оторвана нижняя часть.

* * *

Катя стояла перед дверью жилища отца и прислушивалась. Звуков возни изнутри не доносилось, однако это вовсе не означало, что он спит. Возможно, сидит себе