Во чреве кита - Даниель Краус

(За что ты держишься)

Джей воспринимает это как одну из загадок Митта. Он держится за многое. Он держится за веру в то, что сестры снова примут его за то, что он пытался найти останки Митта. Он держится за надежду, что мама простит его за то, что последние два года он провёл у камина и за столом чужой семьи. Он держится за портрет, который нарисовал Митту в уродливых тонах: беззаботность презрения, поднятие самолюбия, когда смотришь только вперёд, никуда больше.

Он держится за ненависть, когда должен был держаться за надежду.

(Своими руками, Джей)

(За что ты держишься своими руками?)

Нежность в голосе. Улыбчивый юмор. Ах да: Джей, моргнув сквозь струящиеся слезы, смотрит на твёрдую, липкую колонну, за которую он обхватил левой рукой. Её положение в самом левом углу горла чертовски странно. Единственное, что одинаково у всех видов, — это симметрия тела.

Но даже среди китов кашалот выделяется своей причудливостью — не говоря уже о его голове, похожей на дирижабль, наполненной спермацетом. Из темноты Джея щекочет озарение. Он так усердно учился в течение двух лет: в памяти всплывают схемы из учебников, изображающие человеческое горло — перекрёсток трахеи и пищевода, словно в центре большого города.

Ещё один фонтан: уже пять.

- Гортань! Это гортань!

Гортань. Что это вообще такое? Думай, думай! Гортань пропускает воздух в лёгкие и управляет голосовыми связками у тех существ, у которых они есть. Выбери любое млекопитающее — гортань у него будет прямо посередине горла. А у кашалота? Эксцентрично, причудливо — асимметричная эволюция, дающая ему место для проглатывания гигантских и колоссальных кальмаров. Но что с того? Какая от неё польза Джею, кроме того, что это орган, на котором он может висеть, пока не умрёт?

(Прислушайся к своему плачу)

- Я умру!

(Прислушайся к своему рыданию)

- Я здесь умру! Помогите мне!

(Для нас это всегда звучало одинаково, Джей)

- Помогите мне! Помогите мне!

(Но только сейчас мы действительно слышим это)

Это нелегко. На самом деле, это самое трудное, что ему когда-либо приходилось делать, но Джей собирается с силами и поступает так же, прислушиваясь к себе, пока на поверхность всплывают два воспоминания и, словно сперматозоиды быка, сталкиваются лбами.

- Люди, достигшие вершин в своих областях, лидеры типа А, — посади их в стоматологическое кресло, и вдруг они даже не захотят открыть рот и сказать „ааа, - не пошевелят языком, когда ты их попросишь. Они как маленькие дети.

Хьюи говорит это, правда, со смехом. Ему нравятся эти люди. Ему нравятся люди.

- Но не твой парень, Митт. Он не боится ничего из того, что я туда засовываю.

Джею восемь лет, и он этим гордится. За месяц до того, как Хьюи уйдет на пенсию из стоматологии. Два дня назад Джей пришел на последнюю чистку, и он вел себя как чемпион: не моргнул, не подавился, не заплакал. Он почувствовал себя настоящим Гардинером. Папа же, тем временем, недовольно хмыкнул. Все трое сгрудились в папином пикапе, направляясь куда-то, чего Джей не запомнит.

- Ко мне приходила дама из аквариума — тебе это понравится, Митт. Мне пришлось сделать ей обезболивание, она очень нервничала. Я погладил её по руке и спросил, чем она занимается, ну, просто поболтать. А она отвечает: - Дыхание китообразных. - Что? Дельфины и киты, говорит она, как они дышат и всё такое. Рассказывает, что работает над теорией о кашалотах. Они общаются с помощью щелчков, верно? Но у них в гортани почему-то есть голосовые складки. Теория этой дамы заключается в том, что детеныши кашалотов на самом деле ими пользуются. Они двигают голосовыми складками. И, может быть, они зовут своих мамочек.

Плач — это болезненная тема, Джей насторожился. Но папа, похоже, не слушает.

- А когда они вырастают, они перестают плакать? — спрашивает Джей.

- Это её теория. У взрослых кашалотов складки просто висят, не выполняя никакой функции.

Хьюи поднимает бровь, настолько густую, что она касается поля сафари-шляпы.

- Хотя она могла бы издавать самый громкий крик в море.

- Ему десять лет. Многие десятилетние дети не любят глотать таблетки.

- Думаешь, мне нравится нырять на свалках? Думаешь, мне нравится любая из этой дерьмовой работы, которую я выполняю, чтобы прокормить эту семью?

Несвязанное воспоминание, и все же каким-то образом, совершенно явно, связанное с этим. Мама и папа ссорятся. У Джея воспаление легких, и ему прописали антибиотики. Но он совершенно не умеет глотать таблетки — они застревают у него в горле. К тому же эта на вкус как деготь. Он дважды закашлялся, у него навернулись слезы, а потом притворился, что проглотил, и выбросил таблетку в кухонное ведро для мусора. Папа не поверил. Он потребовал объяснений, если Джей действительно проглотил таблетку, и Джей не выдержал, признался во всём, и теперь он засунул обе руки в мусор, ощупывая фруктовые корки и куриные кости в поисках крошечной таблетки, и плачет.

- Отпусти его, Митт. Плач вреден для его инфекции.

- Пока он её не найдёт — нет. Эта дрянь дорого стоит.

- Я знаю, сколько она стоит. Я её купил. На свои деньги.

- О, просто замечательно. Пока ты этим занимаешься, так ещё и унижай меня. Я не достаточно хорош, потому что не хочу играть по правилам общества.

Длинные, сопливые рыдания Джея причиняют боль его больным лёгким и заставляют дребезжать столовые приборы в сушилке для посуды. Он слишком взрослый, чтобы так сильно плакать, он плакса, он ненавидит то, как из-за этого папа его любит меньше.

- Ты думаешь, что крик на него заставит его лучше глотать таблетки?

- Вы двое, заткнитесь уже! — хлопнула дверью Нэн.

- Я бы перестала беспокоиться о его нежных чувствах и начала беспокоиться о том, что будет, если он не примет лекарство!

- Я тебя ненавижу! Я всех ненавижу! — хлопнула дверью Эва.

Джей зачерпнул две горсти размокшего мусора, у него затуманился взгляд, грудь подергивалась — весь их тайный мусор лежал на виду.

- Мне так надоело это дерьмо! Оно высасывает жизнь из моего тела