Во чреве кита - Даниель Краус

Тело Джея громко гудит, словно настроенная на страдание дудка.

Сквозь этот гул прорезается шипение гремучей змеи.

Еще воспоминания о проделках причальных крыс: парень показывал Джею фотографию двадцатисемифутовой Placentonema gigantissima, похожей на ленточного червя, извлеченной живой из плаценты кашалота и свернувшейся в банке, как бесконечный отрезок спагетти. Кит Джея — самец, но всё равно он представляет себе, что именно это и есть источник шипения: чудовищный червь, извивающийся в кишках, чтобы добраться до него. Почему бы и нет? Какие ещё испытания может предложить этот кит? Затем Джей слышит этот звук во второй раз и узнаёт его.

Он слышал этот звук сотни раз.

Митт научил сына распознавать китов по струям из их дыхательных отверстий. Это лучший способ узнать, кто там плавает. Вертикальный гейзер синего кита. Помпоны чирлидерш у гладкого кита. Густой шлейф горбатого кита. И мощный выброс кашалота, выстреливающий вперед под небольшим углом с кончика носа.

Тело Джея разбито и излучает радиацию, но его инстинкт такой же, как у любого обладателя билета на экскурсию «Гардинер Уэйл Уотчинг»: прислониться бедрами к перилам и попытаться увидеть фонтан. Именно так он обнаруживает, что его глаза были заклеены с тех пор, как кит с шумом плюхнулся обратно в море.

Он открывает их и видит блеск, как у золотой рыбки.

Джей моргает, глядя на медузу. Она по-прежнему мертва. Джей смотрит прямо перед собой.

Свет.

Он просачивается через пасть кита.

Поток свежего воздуха, скользнувший по холодной коже Джея, по его носу, покрытому коркой крови, по грязным щекам и расколотым, разъеденным метаном губам, освежает его, словно брызги из душа в новеньком отеле. Кит, должно быть, держится в вертикальном положении, носом, устремлённым в небо, делая долгие, спокойные вдохи, которых он так жаждал с момента нападения косатки. Его пасть и горло остаются закрытыми. Но свет находит себе путь.

Здесь, в царстве солнца.

Шея Джея словно укутана шарфом, она опухла и стала толстой — что-то не так, но он всё равно тянется к алому цвету, вдыхает его пыльцу и ощущает вкус океана, который ударяет по его «пустынному» языку, как шипучая кола среди хлюпанья чистого льда. Это стоит каждого нерва, скрежещущего между его позвонками.

Он свисает с колонны в форме гусиного клюва, покачиваясь, впитывая всё это.

Скальный ветер, пение птиц, вишня и шоколад.

Настолько великолепно, что Джей сначала не замечает того, что вдвойне фантастично.

Звуки людей.

Два года Джей потел, работая без зарплаты матросом: собирал билеты, чистил туалеты, вытирал рвоту, приносил Митту бочки с горячим сладким кофе. Он дошёл до того, что мог отслеживать ход любой экскурсии по наблюдению за китами по шумам пассажиров.

Хихиканье при тревожном посадке. Восклицания, когда «Слип» набирал скорость и скользил по волнам. Удивлённые интонации, когда киты задерживались. Длительные потягивания, когда к второму часу ничего не появлялось. Вздохи, похожие на взмах крыльев птицы, и ликующие визги, когда кит выпрыгивал из воды совсем рядом, достаточно большой, чтобы заслонить солнце. Именно за это чувство благоговейного трепета они и заплатили: за драгоценные несколько секунд, когда забывались все бессмысленные тяготы.

Именно это Джей слышит сейчас.

Он задерживает дыхание — здесь, на поверхности, это безопасно — и пытается услышать что-то, перекрывая шум собственного сердца.

Там лодка. С людьми. Так близко, что Джей различает разные голоса: женщина, мужчина, испанский акцент, вопрос, смех. Звук не может проникнуть сквозь целый фут жира. Должно быть, он просачивается через пасть кита или носовой канал к дыхаловому отверстию. И если Джей слышит людей, то люди должны слышать…

- ПОМОГИТЕ!

Узкая трубка горла отражает крик Джея. Его разорванные барабанные перепонки шипят. Это самый громкий звук, который он издал с тех пор, как его проглотили — до сих пор какой смысл было кричать? Джей выплевывает регулятор и кричит изо всех сил, растягивая губы так широко, что они разрываются.

- ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ!

Его паника приводит его в ещё большую панику. Он задыхается, потеет, дрожит, прислушивается так напряжённо, что аж больно, и вот! Вот снова эти люди! Они не сбежали, слава богу, но Джей не улавливает в их голосах ни беспокойства, ни растерянности, только радостный гомон.

- Я ВНУТРИ КИТА! ПОМОГИТЕ МНЕ! ПОМОГИТЕ МНЕ!

Кит брызгает водой. Люди на лодке аплодируют.

Джей давится кровью, горло у него переполняется кровью, словно там свой крошечный водолаз устраивает ад. Другая, более густая кровь хлещет на него. Кит тоже кровоточит откуда-то — через пищевод, может, через трахею.

Он откашливается и оглядывается, отчаянно ища идею, но луч солнечного света позволяет разглядеть лишь самые скудные детали окружающего пространства. Джей чувствует, как его рука скользит — это единственное, что удерживает его от долгого падения вниз.

- Что мне делать?

Кашалоты редко кормятся на поверхности. Эта пасть не откроется. Хуже того, кашалоты выдыхают струю из ноздрей всего четыре–восемь раз, прежде чем снова погрузиться под воду. А этот кит уже выдыхал струю, сколько? Три раза?

- Что, блядь, мне делать?

Еще один выброс: вот уже четыре. И крови тоже больше. Кит может опрокинуться и выпрыгнуть хвостом вверх в любую секунду, и на этом всё закончится, как бы высоко Джей ни залез, как бы упорно ни боролся. Ему почти удалось справиться в одиночку, как он и хотел. Но это никогда не должно было быть целью.

- Папа!

Снаружи: болтают лодочники.

- Папа! Пожалуйста!

Внутри: горло расширяется, пока легкие сдуваются.

- Папа! Очнись!

И вот тогда дамбы Джея оказываются бумажными, а не кирпичными.

Джей плачет.

Как не плакал с детских лет. Он чувствует себя безрассудным, вышедшим из-под контроля. Слёзы — как осколки льда в жару. Он забыл, как именно плакать. Как это забивает нос. Как остро щиплют слёзы. Он не просто плачет, он рыдает, он вопит, извергая эмоции, подобно фонтану, а глотки гнилого воздуха впиваются в кровоточащие лёгкие, зажатые сломанными ребрами и придавленные переломом тазобедренного сустава.

Просто разбитый.

- Проснись, папа, ты мне нужен!

(Мы слышим)

(Ты)

Слабый — но эта узловатость Митта Гардинера — спасательный круг.

- Что мне делать?

Пока рак не перехитрил его, Митт мог выпутаться