Тени теней - Игорь Шанин

***

Когда возвращаюсь домой, мама сидит за столом на кухне, низко склонившись над кружкой, расписанной под хохлому. Я бросаю куртку на крючок и спрашиваю:

— Разве можно пить кофе так поздно? Потом не заснешь.

О том, что что-то не так, я догадываюсь, когда носа касается терпкий запах алкоголя. Наклонившись вместе с мамой над кружкой, спрашиваю:

— Что там?

— Коньяк, — говорит она глухо.

Плачет.

Замираю растерянно:

— Ты что?

Поднимает на меня покрасневшие глаза:

— Все так неправильно.

Я пододвигаю стул, чтобы сесть рядом и обнять. Ее дыхание отдает перегаром, а воротник халата на груди мокрый от слез. Последний раз я видела ее плачущей лет пять назад, когда наш любимый сериал закончился грандиозным хэппи-эндом. Вот только тот случай обошелся без коньяка.

Пока подбираю слова для расспроса, мама сквозь всхлипывания начинает рассказ сама:

— Сегодня, когда я шла после работы... Он ждал там. Значит, знает, где я хожу. Наверное, следил, наблюдал. Сколько времени он здесь?

— Кто?

— Твой отец.

Сердце сжимается и обращается в пульсирующий сгусток раскаленной магмы. Всю жизнь отец был мифическим персонажем, что может жить только в рассказах и на старых фотографиях. Я никогда не верила, что встречу его в реальной жизни.

— Он сказал... Он сказал...

Ее плечи ходят ходуном от рыданий.

— Что сказал? — спрашиваю заторможенно.

— Что я должна тебя убить!

Мама утыкается мне в плечо, горячие слезы тут же промокают футболку. Я смотрю в стену, совсем не различая на ней бежевых обоев с простым геометрическим узором. В голове пустота, неизбывный всепоглощающий вакуум.

— Он сказал, вы все должны умереть, иначе я пострадаю, — продолжает мама, постепенно успокаиваясь. — Иначе все пострадают.

— Кто все? — удивляюсь.

Она жмет плечами:

— Я не стала спрашивать. Плюнула ему под ноги и пошла дальше. Он не догонял.

Она хватает кружку и делает звучный глоток.

— Я каждый день о нем думала, — говорит, когда кружка со стуком возвращается на стол. — Хотела, чтобы был рядом. Не понимала, почему он так поступил. Быть может, если бы он остался, мы бы когда-нибудь поссорились и развелись, лет через пятнадцать, но... Знаешь, если человек исчезает из твоей жизни, когда ты его любишь, ты будешь любить его всю жизнь. Потому что он не успел ничего испортить и в памяти навсегда остался тем, кем был в момент расставания. Я готова была его простить за все, если бы он просто вернулся, чтобы быть с нами. А вместо этого он появляется, чтобы снова просить избавиться от тебя. Это как... Как если бы он воткнул мне нож в старую рану, я... Я...

Она снова тянется за кружкой, но я отодвигаю.

— Не надо так из-за него мучиться, — говорю. — Ты меня расстраиваешь.

Она тут же расплывается в пьяной улыбке, теплые ладони ложатся на мои щеки.

— Моя доченька. Я никогда тебя не убью. Я свою жизнь отдам ради тебя.

Когда она уходит в спальню, я хватаю кружку и делаю большой глоток. По нутру растекается огонь, но он гораздо мягче и милосерднее того пламени, что разгорелось при упоминании об отце.

Прокофий сидит на полу, поджав под себя ноги, а я напротив него в точно такой же позе. Закатив глаза, он водит ладонями у меня над головой и едва слышно шепчет какие-то заклинания. При каждом движении на запястьях гремят браслеты из минералов и бисера.

Вздыхаю:

— До сих пор не верю, что согласилась на это.

Мы в гостиной Анжелики. Сама Анжелика, в домашнем шелковом халате и мягких тапочках, расположилась у окна, в одной руке чашка кофе, в другой — тлеющая сигарета. Дымок тонкой струйкой тянется к раскрытой форточке. На диване, прилежно выпрямив спину, сидит Сажин. Выражение лица одновременно насмешливое и усталое.

Я ровно в центре большого круга из зажженных свечей. Отвожу взгляд от дрожащих язычков пламени и рассматриваю кратеры от угревой сыпи на щеках Прокофия. Если сделать макроснимок, то вполне можно выдать за фото поверхности луны. Острый кадык ходит вверх-вниз при каждом непонятном слове, но больше ничего не происходит.

— Это надолго вообще? — спрашиваю. — Вы сказали «сделаем все по-быстрому», когда звонили утром. Если бы я знала, то не пропускала бы уроки.

Прокофий опускает руки и косится на меня с раздражением:

— Ты можешь сидеть молча? С тобой невозможно работать.

— Разве болтовня мешает выйти в астрал? — удивляюсь. — Или духи не хотят помогать, когда я разговариваю?

Прокофий смотрит на Анжелику:

— Я сказал, что мне нужны все трое.

— Макс на тренировке, — говорю.

— Посреди учебного дня?

— У них соревнования завтра, так что тренируются без перерыва. И вообще, если бы он был здесь, это все равно не считалось бы, что присутствуют все. Есть еще четвертый, и мы ничего о нем не знаем.

— И если бы собрались все, квартире был бы нанесен серьезный ущерб, — добавляет Сажин.

Прокофий задумчиво морщится, делаясь похожим на хорька. За окном дождь и серость, бесконечные и промозглые как сама тоска.

Миша спрашивает:

— В чем вообще суть этого ритуала?

— Выйти на контакт с силой, которая вами овладела, — отвечает Прокофий. — Попытаться выяснить, что ей нужно. Не может такого быть, чтобы у нее не было какой-то цели. Духи всегда чего-нибудь хотят.

— Мы с Прокофием вчера были в музее, — подает голос Анжелика.

— Опять? — спрашиваю.

— Ему надо было посмотреть лично.

— Там проход в другое измерение и он закрыт, но, скажем так, не плотно, — говорит Прокофий. — Энергия оттуда проникает в наш мир, и это не проходит без следа. Судя по знакам на стенах, кто-то там пробил лазейку в ад.

— Это мы уже выяснили сами, — снисходительно кивает Миша. — Вопрос в том, что с этим делать.

Прокофий переводит на меня высокомерный взгляд:

— Как раз за этим мы тут и собрались. Надо узнать у духов, что им надо, дать это, тогда они уйдут и проход закроется насовсем. Надо подробно узнать, почему они выбрали именно вас, почему проход приоткрылся шире именно