Последний гость номера 313 - Алеся Георгиевна Кузнецова

— Как это?

— Не бери в голову.

— Я про оплату хотел спросить. Как вы обычно…

— Детка, я здесь по личному приглашению твоего шефа и выполняю его личное поручение. Не думаю, что тебя должно волновать, как он оплачивает мои услуги.

— Я имел в виду… А впрочем, все хорошо, мадам Дарина, отдыхайте и не волнуйтесь, — сразу же сказал он, не глядя на меня. — Лифт в правом крыле, но вы, наверное и сами помните где.

Я развернулась с поднятой высоко головой и видом, словно и вправду у меня в друзьях могли быть владельцы и управляющие такими отелями, где номер стоит как моя годовая премия, и прошла в сторону лифта.

Лифт в правом крыле оказался из тех, которые никуда не торопятся и живут своей жизнью. Он ехал на первый этаж так долго, что я успела вспомнить, как по-дурацки предвкушала, что прилечу в Дубай и мы прямо из аэропорта с Мариной поедем пить просекко и вспоминать все передряги, благодаря которым Марина из разряда «подарочной сотрудницы в нагрузку к выгодному кредиту» стала моей подругой и партнером по бизнесу.

Я достала телефон и проверила. Ни одного сообщения. Никаких тебе «Как ты устроилась?» или «Увидимся завтра в десять». Пугало то, что такое поведение могло быть похоже на меня, но на Марину — ни при каких обстоятельствах. У нее все-таки двое детей и, как оказалось, блестящая юридическая подготовка, а это автоматически делало ее четкой и рациональной, как говорит Вадик. До жути хотелось прямо сейчас включить видео и записать Марине небольшой обзор отеля, в котором я решила заночевать вместо забронированной трешки. Представляю, как изменилось бы ее лицо.

Наконец лифт остановился, и я уже хотела шагнуть вперед, но стоило дверям распахнуться, как туда вбежал запыхавшийся Кумран с моим чемоданом.

— Мадам Дарина, нам запрещено подниматься в номер 313, но я же не могу заставить вас везти такой тяжелый чемодан…

«Прекрасный мальчик», — подумала я и одарила Кумрана нежной улыбкой.

— Я буду очень медленно катить, чтобы не устать. Не беспокойся.

Знал бы он, сколько весят наши папки с отчетами и договорами.

Кумран вежливо склонил голову передо мной, и я решила, что первый день в Эмиратах мне, в целом, нравится, если не считать небольших недоразумений.

Лифт закрыл двери и медленно покатил меня вверх. Вскоре я оказалась на третьем этаже в широком коридоре, где все выглядело почти как в фильмах про Джеймса Бонда. Пол, устланный мягким ковровым покрытием, растворял шаги; по стенам, будто сквозь янтарное стекло, струился теплый неяркий свет, а двери всех номеров были утоплены в небольшие деревянные ниши.

Но, видимо, я не рождена для такой роскоши. Потому что мне становилось не по себе от таких дизайнерских изысков и начинало казаться, что из каждой ниши сейчас кто-то выйдет.

«Это все из-за того отеля», — подумала я. Точно. Из-за того, где в «четырех звездах» Зорана нашли убитым моего бывшего шефа. Но о покойных на ночь лучше не говорить плохо.

Я решительно тряхнула головой, расправила плечи и покатила чемодан по коридору, вылавливая взглядом номера на дверях. Через пару минут я почти убедила себя, что все в порядке, вот только номера 313 нигде не было: последний слева — 312, а следующий справа — сразу 314. Я прошла этот коридор в обоих направлениях дважды и уже хотела от усталости просто сесть на пол.

Как тут открылась дверь лифта, и из нее появился Кумран. Он смотрел с подозрением:

— Мэм, вы ходите по коридору туда-обратно уже четвертый раз. У вас все хорошо?

Ужасно обидно выбить себе номер в таком отеле, убедить портье в нормальности того, чтобы поселить меня в номер, который управляющий закрыл двадцать лет назад, и погореть на такой ерунде. Невероятно обидно. А хуже всего, что я почувствовала ужасную усталость после перелета и переезда. Потому что будь я в форме, я бы что-нибудь придумала. А сейчас я, наверняка, выгляжу как жертва при следственном эксперименте.

Стоп! Кажется, не все потеряно…

— Кумран, милый, твое волнение абсолютно нормально. Просто ты, видимо, никогда не сталкивался с тем, как работают в таких делах, когда проводят следственные эксперименты.

— Что? Не совсем понимаю, мадам Дарина.

— Днем же здесь люди. Представь, что подумают они, если я начну с чемоданом вот так ходить туда-сюда при гостях.

— A-а. Ну да. При людях не очень, конечно. А вы хотели…

— Тсс, — снова понизила я голос. — Никто, кроме Эштона, не знает… Ты же понимаешь, что случайно узнал секретную информацию, которую нельзя ни с кем обсуждать.

— Конечно, мэм.

— Все нормально, Кумран. Я уже проверила все, что мне нужно было. И раз уж ты здесь, помоги мне докатить чемодан.

— Конечно, мэм… Но мне же нельзя туда…

— А ты только до двери докати, дальше я справлюсь, — улыбнулась я.

Кумран явно сомневался, но все же взял чемодан и покатил его в самый торец коридора, в котором я теперь знала каждую дверь. Там он поставил мой чемодан прямо перед тяжелыми бархатными портьерами и покачал головой — мол, дальше не пойду.

— Ты уверен, что никто не открывал ее двадцать лет? — тянула я время, прикидывая, как открыть эту бархатную стенку.

— Мне горничная рассказала. Она здесь с того времени работает. Это через нее я в отель попал, она очень хорошая, наша тетя Кавита.

— Кумран, но ты же понимаешь, что тете Кавите тоже ни слова? Для всех я обычная отдыхающая и приехала на море.

— Да, мадам Дарина.

Кумран взялся за центр портьеры и протолкнул внутрь чемодан, и только в эту минуту я вдруг сообразила, что за ней и находился тот самый номер 313. Как я только не догадалась?

— Никому ни слова, договорились? Но если мне что-то понадобится, я теперь знаю, к кому обращаться.

Я достала щедрые чаевые и удостоилась еще одного учтивого полупоклона. Нет, мне определенно начинало здесь нравится. Нырнув в темноту за портьеру, я достала шар с ключом, посветила телефоном и почти сразу нащупала в двери замочную скважину. Дверь поддалась легко, и я решила, что неопытный новенький что-то точно напутал и выдал мне обычный номер без всяких призраков и историй.

Машинально щелкнув выключателем у входа, я включила в комнате свет.

— Вот это лампочки делали двадцать лет назад! — улыбнулась нелепой мысли я, закрывая за собой дверь. — Двадцать лет горят — никак не перегорят. Глазам после темноты за