Восьмое министерство - Константин Набутовский

Это был, как позже я узнал, Глас Совести — полуночный сигнал к «внутреннему размышлению». Скорее всего, заменитель отбоя. Ничего удивительного для страны, где даже сна, наверное, полагалось стыдиться.

С этой мыслью я всё-таки уснул.

Мне приснилось, будто я бегу по просеке, прочь от города. За спиной топот и крик — Гаврилов, в своей вечной шапке, мчится следом с сигаретой в руках и орёт:

— Дай прикурить! Дай прикурить!

Я споткнулся о большую черепаху, переползающую дорогу, упал, а он навис надо мной, тяжело дыша:

— Уходи отсюда. Не мешай нам спокойно жить…

Проснулся от резкого звука — не колокола, а дверного звонка. Часы на стене, стрелочные, к слову, совершенно обычные, показывали ровно восемь. После звонка в дверь ещё и постучали — вежливо, но настойчиво.

Я открыл. На пороге стояла женщина лет тридцати, в сером костюме и белой рубашке. Всё идеально выглажено, чёрные волосы — аккуратное объёмное каре с короткой рваной чёлкой, очень красивые карие глаза, выражение лица — как у человека, который уже три раза извинился мысленно, прежде чем войти.

— Серов Иннокентий Сергеевич?

— Он самый. Если вы с опросом — мне пока нечего вам ответить. Я тут ещё ничего толком не понимаю.

Она не улыбнулась, но уголки губ дрогнули.

— Меня зовут Нина и мне поручено ваше сопровождение. Я из ведомства Хранителей Совести, Отдел Реабилитации.

Если бы мне поручили сопровождать странного мужика из тайги, я бы задумался о смене профессии. Но Нина смотрела уверенно. Будто с такими, как я, она имеет дело каждый день. Она прошла внутрь, осмотрелась, после чего положила на стол небольшой пластиковый конверт.

— Это ваша идентификационная карта. Теперь она постоянная. С ней вы сможете получать питание, пользоваться транспортом, иметь доступ в общественные зоны и получать всё необходимое по запросу.

Я открыл. Внутри — тонкая карточка с логотипом в виде семи точек в кругу, как на шевроне у вчерашних «гвардейцев».

— А без неё?

— Без неё вы живёте, но не участвуете.

— Значит, вы — мой куратор?

— Помощник. На первое время.

— А потом?

— Потом вы либо адаптируетесь, либо…

— Либо?

— Либо возвращаетесь вовне.

— Понятно… — сказал я. — Ладно, Нина, раз уж вы моя помощница, скажите: как мне попасть в редакцию?

— Мне как раз рекомендовано доставить вас именно туда.

— В редакцию? О, отлично. А она далеко?

Она явно удивилась и чуть приподняла бровь.

— В центре, конечно. Я вас провожу и буду помогать первое время, пока вы не адаптируетесь.

— Ну да… Либо адаптируюсь, либо нет, — добавил я, улыбнувшись. — Ладно, дайте минут десять на кофе и одеться. Вы, кстати, не хотите кофе?

Она снова удивлённо посмотрела на меня:

— Я утром выпила уже свою норму, — после чего вдруг добавила, вспомнив, видимо, что перед ней «Маугли». Хотя, нет, скорее — «Тарзан». — Не волнуйтесь, Иннокентий. Здесь не причиняют вреда. Здесь исправляют.

— Отлично, — весело сказал я, — я как раз неисправимый.

И пошёл ставить чайник.

Чайник закипел тихо — без привычного громкого бульканья. «Боже… даже кипение здесь звучит воспитанно!» — подумал я.

Нина стояла у окна и разглядывала двор — или, скорее, делала вид, что разглядывала. А я стоял, и тоже делая вид, что жду чайник, а сам украдкой поглядывал на неё.

Красивая — бесспорно. В ней была та редкая красота, из-за которой мужчины теряют голову. Я не скажу, что я сама добродетель и что у меня никого не было, но сейчас… Сейчас, глядя на Нину, вдруг почувствовал: вот та девушка, с которой я хотел бы прожить жизнь.

«Эх, Кеша, Кеша… В себе разберись сначала, Ромео недоделанный», — укоризненно сказал внутренний голос.

Я вздохнул и взял закипевший чайник.

— У вас тут всё так… округлое, — сказал я, наливая кипяток в чашку и украдкой поглядывая на неё. — Даже мебель без углов.

— Углы — источник столкновений, — ответила она. — Мы стараемся от них избавляться.

— И от столкновений тоже?

— По возможности.

Интересно, а что они делают с людьми, у которых характер — сплошной угол? Обтачивают? Полируют до блеска? Или… списывают, как производственный брак?

Я допил кофе, сполоснул чашку, быстро оделся и уже через десять минут мы вышли. Возле подъезда стояла машина — такая же гладкая, как та белая вчера, только немного меньше размером и цвета «мокрый асфальт», как называли «там». Колёса утоплены, дверей вроде нет. Но, как только подошли ближе, часть корпуса плавно отъехала назад, как фонарь кабины пилота в самолёте. Если честно, как у той вчерашней белой машины Хранителей открывались двери, я даже не заметил: как-то было не до того.

— Личная, — указав на машину коротко сказала Нина, очевидно для пояснения. — Служебная, но личная.

Салон оказался светлым, почти без приборов. Только сиденья и узкая панель с нежно-голубой подсветкой. Никакого руля — Нина просто набрала какой-то код на небольшом, но широком экране.

Машина тронулась бесшумно, будто не ехала, а скользила. На улицах — ни одного рекламного щита, ни лозунгов. Только таблички на зданиях: «Дом Милосердия», «Ателье Справедливости», «Мастерская Памяти».

— Красиво, — сказал я. — И жутковато.

— Почему жутковато?

— Потому что слишком правильно. Когда всё идеально — всегда где-то спрятан подвох.

Нина быстро посмотрела на меня:

— Здесь нет подвохов. Есть только выбор.

— Да, я уже понял, — усмехнулся я, — между добром и… ещё большим добром.

Она не ответила.

Я вспомнил, как вчера Гаврилов тоже пару раз промолчал, не ответив мне. Похоже, они тут все не стремятся отвечать на неудобные вопросы.

Мы проехали мимо парка — деревья высажены идеально ровными рядами, одинаковой высоты, одинаково зелёные. Даже ветер тут казался дозированным.

— И всё-таки, — сказал я, — странно видеть, что у вас тут новые машины, а по окраинам ездит старый ЗИЛ.

— Старое — для обслуживания нежилого. Новое — для жизни.

— Просто идеальный подход, — хмыкнул я.

Мы ехали молча: я глазел по сторонам, а Нина что-то читала — то ли записи в блокноте, то ли какую-то инструкцию. То ли просто