Восьмое министерство - Константин Набутовский
— Как-то у вас… не спешат, — сказал я, глядя на ровный поток пешеходов.
— Спешка — следствие страха, — ответила Нина. — У нас не принято бояться.
И тут же добавила, на мгновение запнувшись:
— И нечего.
— Зато принято синхронно ходить.
Она снова промолчала. Но я увидел в отражении стекла, что губы у неё дрогнули — едва заметно. Непонятно, правда: то ли от улыбки, то ли от раздражения.
Машина свернула на широкую магистраль. Вдоль неё — фасады в стекле и бетоне, но без вывесок, без рекламы, без витрин. Всё гладкое, одинаковое. На одном из зданий прямо над входом крупными буквами: «Институт Труда и Смысла». Рядом — ещё одно: «Дом Семьи и Верности». Я отметил про себя — стоит запомнить, пригодится для статьи.
— Газета, куда мы едем, — она общая или у вас разные издания по ведомствам?
Нина удивлённо посмотрела на меня:
— Одна, конечно. А что, может быть как-то иначе?
— То есть всё — в одной газете?
— Всё, что нужно знать.
— А если кто-то хочет узнать то, что не нужно?
— Тогда он идёт к Хранителям Совести, — спокойно сказала она.
— Прекрасная редакционная политика, — усмехнулся я.
Машина мягко остановилась. Перед нами возвышалось здание из чёрного стекла — не башня, а скорее монолит, без вывесок, без антенн и, конечно же, без уродливых ящиков сплит-кондиционеров. Только над входом — простая надпись: «ГОЛОС ЭХА».
— Лаконично, — заметил я. — И без пафоса.
— Выражает суть, — ответила она и удивлённо добавила: — У вас не так?
— У нас много издательств. На разные темы.
— Странно и неудобно, — нахмурилась Нина.
Мы вошли. Внутри — бежевые стены, пол, в котором отражались фигуры людей в одинаковых светло-серых костюмах. Никаких фотографий, никаких газетных вырезок на стенах. Только огромная фраза из металлических букв: «СЛОВО — ОТВЕТСТВЕННОСТЬ».
У нас слово — оружие. Здесь —ответственность. Вариант помягче, но ощущение, что ответственности здесь больше, чем слов.
— Красиво, — пробормотал я. — И слегка пугающе.
Нина подошла к стойке регистрации, за которой сидела рыжая девушка — тоже без тени эмоций, без макияжа, что-то печатающая на терминале чёткими, отточенными движениями.
— Новая аккредитация, — сказала Нина. — Серов, Иннокентий Сергеевич. Временный допуск.
Девушка кивнула, проверила что-то на терминале и выдала мне ещё одну карточку — с тем же символом семи точек в кругу, но синего цвета и с белой полосой вверху: «Пресса».
— Проходите. Вас ждут в третьем секторе, отдел «Публицистика и наблюдение».
— «Публицистика и наблюдение», — повторил я. — А у вас, случайно, нет отдела «Сатиры и сомнений»?
— Был, — тут же ответила рыжая девушка. — Правда, только сатиры. Очень давно. Его расформировали за ненадобностью.
Я внимательно посмотрел на неё. Она не шутила.
Мы пошли по коридору. Воздух пах чистотой — не свежестью, а именно чистотой, как в больнице. И ни единого звука, кроме наших шагов. За стеклянными перегородками сидели люди, похоже — журналисты. Каждый — перед экраном, в наушниках, с идеальной осанкой. Я заметил на некоторых мониторах какие-то тексты, таблицы…
— Информационный рай, — пробурчал я. — Только информации нет.
— Есть, — спокойно ответила Нина. — Просто она не тревожит.
— Да уж, не тревожит, — пробормотал я под нос. — Особенно вчерашняя.
Нина не услышала. Или снова сделала вид, что не услышала.
Мы остановились у стеклянной двери с надписью: «Редакционный сектор 3. Главный корреспондент — Тошин А.В.».
Я усмехнулся:
— Тошин?
— Да. Вы сейчас познакомитесь. Он… своеобразный.
— Главное, чтобы не скучный.
— А вот это я вам точно гарантирую, — и я первый раз увидел искреннюю улыбку Нины.
Изумительная.
Дверь открылась. За терминалом сидел Тоха — Антон Викторович Тошин, человек, который ещё не знал, что станет моим лучшим другом и что его размеренный мир скоро начнёт рушиться.
В кабинете Тошина пахло кофе и бумагой. На столе — аккуратная стопка напечатанных листов, клавиатура и чашка с отколотым краем. И это при том, что той, «нашей» посуды я тут вообще нигде не видел. А тут вдруг — обычная фаянсовая чашка: семейная, что ли? Он так же, как и все, сидел прямо, как будто позвоночник подпёрли линейкой, и печатал так быстро, будто спасал кого-то от смерти — ровно, размеренно, но без эмоций. Впрочем, эмоциями не был особо обременён никто в этом городе, чему я уже перестал удивляться.
— Антон Викторович, — сказала Нина, обращаясь к нему, — это Иннокентий Сергеевич Серов. Новый корреспондент. Переход из внешнего сектора.
— Вижу, — не поднимая глаз, ответил он.
— Извне, — уточнил я.
Он всё-таки поднял глаза. Зрачки сузились.
— Это невозможно.
— А вот и нет, — сказал я, — возможно. Я, видимо, исключение из ваших правил.
Он наконец оторвался от клавиатуры и поднялся. Ростом чуть ниже меня, простая короткая причёска, худой, в очках, какие носят обычно деятели науки, и с лицом, на котором не отражалось ровным счётом ничего. Вот только голубые глаза выдавали нечто похожее на любопытство. Он достал из кармана салфетку, снял очки и стал усердно их протирать, близоруко прищурившись.
— Впервые вижу живого «извне».
— У вас что, были мёртвые?
Он не понял шутку.
— После отключения внешних связей сюда никто не попадал. Ни случайно, ни специально.
— Ну вот, теперь попал. Исправляйтесь.
Нина вздохнула.
— Иннокентий, здесь не принято иронизировать.
— Вот это-то и тревожит, — сказал я. — Если даже ирония под запретом — значит, система должна просто прийти в ужас от смеха. Нет?
Губы Тошина чуть дрогнули — будто он инстинктивно вспомнил, что такое улыбка.
— Я буду вашим наставником, — произнёс он, надевая очки и пряча салфетку снова в карман. — По линии адаптации.
— Ещё один? У меня уже есть.
— Я — по профессиональной адаптации, — добавил он, мельком взглянув на Нину. —