Любовь и ярость - Мартин Сутер

Бернарду, которому он обычно говорил всё, на сей раз он ничего про это не сказал. Он хотел его ошеломить в день вернисажа. И прежде всего убрать с дороги его вечный демотивирующий скепсис.

На школьном дворе показался Макс Штайнер. Он был в светлой соломенной шляпе, в белой рубашке с коротким рукавом, а свой пиджак нёс, закинув за левое плечо. Он был рослый и тощий и ходил слегка сутулясь, чтобы быть ближе к народу.

Неожиданно он поднял голову, глянул вверх, заметил Ноя, стоящего у окна, и помахал ему. Ной помахал в ответ, сердясь, что его застукали. Теперь Штайнер будет думать, что его ждут здесь с нетерпением, и это усилит его позицию при выборе картин и при обсуждении комиссионных. Поскольку Штайнер хотел шестьдесят процентов вместо общепринятых пятидесяти, а Бернард заклинал Ноя ни в коем случае не соглашаться на это.

Макс Штайнер немного запыхался, поднимаясь по лестнице, когда Ной открыл ему дверь. Штайнер вручил ему свою шляпу и пиджак.

Ной какое-то время нерешительно стоял с этими предметами одежды, потом снял с крючка свой перепачканный краской рабочий халат, бросил его на стул, а вещи галериста повесил на крючок.

– Так, давай тогда начнём, – сказал Штайнер. У него был такой высокий голос, что по телефону он всегда назывался полным именем с фамилией, чтобы его не приняли за женщину.

Ной указал на стену, которая отделяла его мастерскую от второй половины бывшего класса. Картины висели на этой перегородке в два ряда, а третий ряд стоял на полу, прислонённым к стенке.

– Эти я назвал бы своим первым выбором, остальные уже второй.

Штайнер молча обошёл мастерскую. Большинство работ он уже знал, но разглядывал их все как в первый раз.

Ной чувствовал, как у него колотится сердце, и сердился на себя за это. Раза два-три он попытался дать объяснение картинам, но потом вспомнил совет Бернарда: никогда не объясняй своё искусство. Оно говорит само за себя. Если это сделаешь ты, зритель растеряется.

Макс Штайнер взял одну картину из второго выбора, принёс её к первому и заменил одну из ряда.

– С твоего позволения, – пробормотал он.

Таким же образом он продолжил перемешивать выбор Ноя. И Ной сел на стул поверх своего испачканного халата и просто смотрел.

Штайнеру было под шестьдесят лет. Он орудовал своими неуклюжими конечностями неловко, но было видно, что он знает, как обращаться с картинами.

Через три четверти часа он остановился, скрестив руки, перед стеной со своим собственным выбором и разглядывал его, склонив голову набок.

Выбор Ноя был гармоничным. Все картины близкого формата, цвета и техники были не слишком противоречивы. Их объединяло чувство единства. Теперь же там господствовал хаос. Форматы, техники, краски – всё как попало.

Штайнер ещё раз подошёл к стене, снял большую картину и заменил её двумя меньшими. Потом повернулся к Ною и сказал:

– Вот так.

Ной не возражал, но галерист видел его скепсис.

– Я знаю, знаю. Но я не куратор, я продавец. Я выставляю не Ноя Баха, а его картины. Причём в широком ассортименте. Всех расцветок, размеров, техник и цен. Я старый заяц и знаю, что лучше продать пять подешевле, чем одну дорогую. Так их увидят больше людей.

Ной указал на две-три картины маленького формата:

– Почём уйдут эти? Приблизительно? – решился он спросить.

– Акварели под тысячу, акриловые под две, а в масле под три.

Он посмотрел на Ноя с состраданием и потом улыбнулся:

– Я знаю, это всегда тяжёлые разговоры с вами, художниками, прагматические. Но так уж оно есть: ваше искусство делает вас художниками, а не наоборот. Поэтому я хочу первым делом донести ваши труды до людей. А для этого они должны быть доступными. Как ты думаешь, сколько стоили первые картины Цумтрога?

Ной это знал: около трёхсот. Штайнер это однажды упоминал. Это было восемнадцать лет тому назад. Цумтрог был для Штайнера наглядной историей успеха. Сегодня его причисляли к самым преуспевающим художникам страны, и он стоял на самом верху списка художников галереи Штайнера, хотя уже давно там больше не выставляется.

– Согласен, – снова сказал Ной, как будто Штайнер просил его согласия на такую ценовую политику.

Теперь наступил момент, чтобы перейти к вопросу комиссионных. Но Штайнер опередил Ноя:

– Цумтрог тоже начинал с процента сорок на шестьдесят. И тоже не был от этого в восторге, но он понимал, что неизвестный художник означает для галереи больше расходов. Гораздо больше работы со средствами массовой информации, больше расходов на рекламу, на сетевое продвижение. Когда станешь успешным, ты будешь уже самоходным. Тогда я с удовольствием перейду на формулу пятьдесят на пятьдесят.

– Согласен, – опять сказал Ной.

Он смотрел из окна вслед уходящему галеристу, как тот в своей соломенной шляпе и тропическом хлопчатобумажном пиджаке неуклюже шагал по бывшему школьному двору и опасливо обошёл двух играющих детей, словно кусачих собак.

Смешной тип. Но разве сам он, кого двумя-тремя фразами сбили с переговорной позиции, не был ещё смешнее? Как же он собирается завоевать себе Камиллу обратно?

Он не любил выполнять эту процедуру: надрезать куриную кожу на голени, взять ножку за сустав, краешек скользкой надрезанной кожи ухватить при помощи кухонной бумаги и стягивать. Однако Ной храбро ошкурил четыре куриные ноги и обвалял их в смеси из муки, соли и паприки.

Он хотел удивить Камиллу кок-о-ваном, петухом в вине, и под бокал «примитиво», которого он купил три бутылки, рассчитывая использовать его и для кок-о-вана, рассказать ей о своей встрече с Бернардом и Максом Штайнером. Немного повернув версию в позитивную сторону.

О тезисе Бернарда про историю и узнаваемость. И что обе они проявятся лучшим образом в его ожидаемой выставке. И – он оставит в подвешенном состоянии, то ли это сказал Бернард, то ли только он сам так считает – гениальное здесь состоит в том, что сам он при этом всё ещё будет пользоваться полной художественной свободой, а его работы всё равно расскажут историю и станут тем «Бахом», которого ни с кем не спутаешь.

* * *

Он уложил обвалянные куриные окорока в чугунный горшок, и несколько минут они шумно обжаривались.

Другая хорошая новость должна была состоять в поведении Макса Штайнера. Что он пустит в ход перспективную ценовую политику: это означало так перемешать форматы, техники и цены, что у покупателей будет выбор на все вкусы и бюджеты. То же самое Штайнер когда-то проделал с Цумтрогом в начале его карьеры. И