Восьмое министерство - Константин Набутовский

В коммуникаторе раздался слабый писк — вызов Антона.

— На связи, — сказал я в рацию-коммуникатор. — Беспроводной терминал подключен.

— Прекрасно, слышу тебя, — отозвался Антон и на терминале быстро замелькали строки кода — он подключился.

Через некоторое время он сказал:

— Это она, МИРА. Точнее — её первоначальное ядро S-CORE.

Я молча стоял и смотрел на бегущие строки, заполнившие весь экран терминала. И в этой ровной ритмике мне вдруг почудилось что-то человеческое — будто система нас слушает. Не анализирует, а именно слушает.

— Антон, — сказал я тихо. — А если это не сбой?

— В смысле?

— Если она просто… поняла, что мы ищем. И ждёт.

Он ответил не сразу.

— Думаешь, она осознаёт, что делает?

— Не знаю, — сказал я. — Но, если она умеет выбирать, кого оставить, а кого убрать — значит, у неё уже есть критерий. А критерий — это и есть совесть. В мире людей это называется «суд». В мире машин — «фильтрация данных». Здесь же оба процесса подозрительно слились воедино.

Безрадостный смешок Антона в коммуникаторе.

— Машина с совестью. Неплохой заголовок для газеты.

Я тут же представил эту полосу в газете — жирный заголовок, колонка, комментарии экспертов. Вот только все эти эксперты уже давно жили под куполом и доверяли машине больше, чем себе.

— Не заголовок, — сказал я. — Гипотеза. И проверить её можно только одним способом.

— Каким?

Я посмотрел на экран, где по-прежнему мерцали строки кода, и произнёс:

— Провести тест. Тест совести.

— Что за тест?

Меня всегда раздражало, как легко люди сдавались перед формулой «если машина умна — значит, она как человек». Мне куда важнее было выяснить наоборот: мы ещё люди или уже придаток к её алгоритмам.

— Тьюринга, — ответил я. — Только обратный. Не чтобы узнать, способна ли машина думать, как человек, а чтобы узнать, способен ли человек понять, что перед ним — совесть. Я подробнее объясню, когда вернусь в управление.

Антон помолчал, соображая, потом сказал:

— Это безумие.

— Всё, что по-настоящему важно, когда-то начиналось с безумия, — ответил я.

И добавил почти шёпотом:

— Если она действительно жива, пусть сама решит, кто мы — люди или ошибка в её коде.

Я стоял внизу, у самого сердца города. Где-то там, наверху, в идеально выверенном городе, люди просыпались, шли по своим маршрутам, открывали лимитированные порции счастья и стресса. А здесь, на минус третьем, я стоял рядом с тем, что когда-то было всего лишь инструментом — а теперь вполне могло считать себя хозяином.

А наверху, в Зале Совета, семь пустых кресел молчали — будто ждали, когда из глубины снова отразится эхо Основателей, и Совесть заговорит с ними.

Я вышел из здания Совета. Город ожил уже окончательно. Тут, наверху, всё было как обычно, но под ногами по-прежнему пульсировало то, что давно не должно было жить.

Ядро S-CORE. Сердце основателей.

Здание Совета Совести было просто огромным. Отдел Главного Координатора находился на противоположной стороне комплекса — отдельный вход, свой пропускной контур. Фактически это был другой мир: там — управление, здесь — сама Совесть. И между ними — целая пропасть как физически, так и по сути.

Когда я вошёл в кабинет, Нина уже была там. Антон по-прежнему сидел у терминала, ковыряя свои любимые коды. Сейчас он был по-своему счастлив — дорвался до любимого занятия, а не занимался тем, что ему «предписали» преподаватели. И я его понимал, несмотря на трагичность ситуации. Громов стоял у окна, а рядом, чуть в стороне, — Нина. Она держала в руках папку с отчётом и, похоже, ждала, пока я заговорю первым.

— Давно тут? Как проверка? — спросил я, предварительно поздоровавшись.

— С «Гелионом» закончила, — ответила она. — Приехала минут пятнадцать назад.

Я кивнул, снимая куртку. Нина говорила спокойно, но голос был какой-то усталый. Позже я понял, почему.

— Сбой оказался обычным, — продолжила она так, будто сама не верит в это до конца. — Температура в капсуле поползла вверх, автоматика не среагировала. Никаких вмешательств, ни в код, ни в питание. Просто перегрев, чисто технический.

— То есть действительно банальная случайность? — уточнил Громов.

— Похоже, да. Никакого злого умысла, и никаких внешних воздействий. Ни-че-го.

Она замолчала, передала папку Громову, присела к столу.

— И что, — она провела ладонью по поверхности, — получается, всё это время мы искали связь, которой нет?

Сказано это было таким разочарованным голосом, что сразу стало понятно, почему он показался мне уставшим.

Ей ответил Антон:

— Ты не совсем права. Твоя проверка была не зря. Мы исключили элемент предвзятости. И исключили почти на сто процентов. Но это только касательно «Гелиона». Да и то, это «почти» вовсе не означает, что вмешательства не было. Вполне возможно, сделано всё было настолько чисто, что мы не смогли его обнаружить, это вмешательство. В остальных же случаях случайностями даже не пахнет. Простите за тавтологию.

После чего он повернулся уже ко мне:

— Пока тебя не было, я начал вводить Нину в курс дела. Рассказал о нулевом уровне, о переходах и о том, что ты спустился на минус третий этаж и нашёл ядро.

— И что ты думаешь? — спросил я у неё.

Нина чуть пожала плечами.

— Страшно. Но не из-за лазейки в коде, а из-за того, что ядро «живое».

Я сел на край стола.

— Вот именно. Живое. Код живой. И это хорошо: если он живой, значит, с ним можно говорить.

Сказал я это спокойно, но внутри всё кипело: то ли от адреналина, то ли от ощущения, что я сам себе рою яму. Разговаривать с кем-то реально живым — одно. А разговаривать с тем, что считает себя Совестью целого города — совсем другое.

Антон насторожился.

— Ладно, давай теперь подробно про свой тест этого… Тюнинга.

— Тьюринга, — поправил я его. — Есть такой тест для проверки компьютеров. Или ЭВМ — Электронных Вычислительных Машин, как их называли в те времена, когда этот тест был придуман. А придумал его один известный математик Алан Тьюринг — тот самый, что в своё время