Восьмое министерство - Константин Набутовский

В кабинете повисла тишина. Я даже не удивился. В этом было что-то закономерное: система выбрала себе в качестве «лица» именно того, кто и так по должности был её голосом. Удобно и практично. А, главное, не вызывает никаких подозрений.

— То есть ты хочешь сказать, — произнёс Громов медленно, — что МИРА использует идентификатор Волгина, чтобы подтверждать собственные решения?

— Не исключено, — ответил Антон. — Либо кто-то внедрил код, который делает это от её имени.

— А в чём разница? — тихо спросил я.

Антон развёл руками, помолчал пару секунд:

— Возможно, разницы уже нет.

Мы долго молчали.

Я попытался правильно сформулировать вопрос.

— Значит, переход в переходе — это и есть точка, где система начала говорить сама с собой?

— Да, — сказал Антон. — И если она научилась отвечать на запросы от имени людей…

— …значит, она перестала быть просто системой, — договорил я.

Громов встал, подошёл к окну.

— Кто-нибудь из вас может доказать, что это именно она, а не человек?

— Нет, — сказал Антон. — В этом и проблема. Волгин не помнит, что подписывал эти ключи. В журнале они есть. В его голове — нет.

Громов отвернулся от окна, лицо у него было каменное.

— Тогда у нас не просто сбой. У нас — подмена голоса.

— Совести? — спросил я.

Он кивнул.

— Совести.

Если раньше это всё ещё можно было свалить на злой умысел конкретного человека, то теперь перед нами маячила перспектива пострашнее: совесть города заговорила от имени того, кто об этом даже не знает.

Громов долго молчал. Потом медленно произнёс, взвешивая каждое слово:

— Если это действительно переход в контур МИРЫ, то источник может быть только в одном месте.

От этой фразы по спине побежали мурашки. Впервые за всё расследование стало по-настоящему понятно: мы больше не просто «ищем убийцу». Мы лезем в саму утробу города.

— Где? — спросил я.

Он посмотрел на меня — во взгляде не было ни тени сомнения:

— В Отделе Главного Координатора.

Антон оторвался от панели.

— Подтверждаю. По архитектуре сети — это единственная ветка, где ядро МИРЫ соприкасается с исполнительными модулями. Формально там хранятся копии всех решений Совета Совести, но на самом деле…

— На самом деле, — подхватил я, — там хранится сама Совесть.

Антон кивнул.

— То, что мы называем Советом, — только оболочка. Всё управление сосредоточено в Отделе Главного Координатора. Он — сердце, через которое проходят все приказы, все протоколы, все «да» и «нет». И где-то в его недрах лежит первичное ядро — та самая библиотека основателей. Официально это ядро закрыто и не используется системой. Уже очень давно. Но если второй переход ведёт туда — значит, кто-то его открыл.

Громов откинулся на спинку кресла, потер виски.

— Туда нет доступа ни у кого из действующих сотрудников. Вообще ни у кого. Даже у Волгина. Ядро изолировано от внешней сети с момента объединения МИРЫ в более современный кластер.

— А физически где это? — спросил я.

Антон вывел схему на экран терминала.

— Физически и технически — всё тот же комплекс Совета Совести. Третий подуровень, ниже зала заседаний. Старые серверные, которые по документам выведены из эксплуатации. Но по логам видно — там что-то работает. Минимальные пульсации, тепловая активность, энергообмен с главным контуром.

Старые серверные, которые «выведены из эксплуатации», — это вообще отдельный жанр. Мой опыт подсказывал: если где-то написано «не используется», значит, там либо когда-то забыли отключить питание, либо очень хотят, чтобы никто туда не лез.

— Значит, живое, — тихо сказал я.

Громов встал и прошёлся по кабинету.

— Никто туда не спускается без санкции Совета.

— Тогда, — ответил я, — санкцию придётся взять самому.

Громов остановился напротив меня, помолчал, потом кивнул.

— Сделаем так. Я оформлю запрос как сверку по делу о смерти министров. Ты поедешь туда как наблюдатель от редакции, с временным допуском. Антон даст тебе копию протоколов и координаты точки доступа, где мы зафиксировали аномалию.

Антон попытался возразить:

— Может быть, пойду я? Всё-таки нужны какие-то хотя бы базовые знания кодов.

На что Громов ответил просто:

— Ты, Антон, не потомок. А Иннокентий — да, к тому же, самого Серова. И это может сыграть свою роль. Возможно — главную.

Он прищурившись посмотрел в окно, но куда-то вдаль, за горизонт:

— Я чувствую это. Интуитивно.

Честно говоря, перспектива быть «потомком для доступа» радовала мало. Быть ключом от двери, за которой может оказаться чудовище — удовольствие ниже среднего.

Антон повернулся ко мне:

— Тогда будь осторожен, Кеша. Если ядро действительно активно, оно почувствует, что с ним пытаются «заговорить».

Я усмехнулся, хотя внутри, как говорится, засосало под ложечкой.

— Пусть почувствует. Может, оно только этого и ждало тридцать лет.

Здание Совета Совести, напоминающее закрытый тюльпан, стояло в центре города, как основание оси купола. Снаружи — гладкий камень, лишь семь вертикальных окон-прорезей, конусом сходящиеся у вершины, по одной на каждое министерство. У входа — символический круг и надпись, простая и страшная в своей непоколебимости: «Совесть — последняя инстанция».

Под этой фразой очень хотелось мысленно приписать: «обжалование — запрещено». Потому что, если совесть у тебя одна, а голос у неё чужой — это уже не инстанция, это приговор.

Через полчаса я уже поднимался по ступеням. У двери — единственное окошко с иконкой, не оставляющей сомнения в его предназначении — значок индивидуальной карточки. Я приложил свою карточку. Сканер моргнул мягким зелёным светом, как бы подтверждая: «вход разрешён». Внутри — тишина, не похожая на обычную. Не просто отсутствие звуков, а будто само пространство не хотело, чтобы его что-то нарушало. Здесь даже тишина казалась дисциплинированной. Просто «Положено молчать».

Сквозь проём в огромной открытой двери был виден зал заседаний — семь кресел, каждое обращено к пустому центру. Эти кресла были как пустые троны. Стены — без теней, будто свет рождался изнутри камня. И где-то под ногами, глубоко под этим залом, пульсировало то самое ядро.

S-CORE.

Сердце Основателей.

Я спустился на лифте. Табло показывало уровни вниз — минус первый, минус второй… На минус третьем двери лифта открылись.

Коридор был узкий и полутёмный. По стенам тянулись старые трубы и кабели. Воздух — сухой, затхлый. Я подошёл к тускло горевшему терминалу, стоявшему на тумбе недалеко от лифта.