Восьмое министерство - Константин Набутовский

Он достал карточку, повернулся к дверям:

— Пойду подпишу «две руки». И отключу удалённые согласования. Пусть убийца поймёт, что лёгких путей больше нет.

— Погодите, — остановил его Антон. — Сначала — копирование. Пять минут.

— Пять минут, — согласился Волгин.

Он отошёл к дальней панели, а я смотрел на карту, где ровные точки горели тускло и упрямо, как свет фонарей на одинокой аллее. Дорожка была настоящей. А значит — будет и след.

— Пора, — минуты через три сказал Антон. — Копию сделал. Теперь отключаем «автоповтор».

Волгин кивнул, поднёс руку к своей карточке… и на секунду замер.

— Объясните мне потом, — тихо произнёс он, не оборачиваясь, — почему в городе, где все стараются делать всё правильно, всегда находится тот, кто делает неправильно — но так, будто это правильно.

Мне вдруг показалось, что он говорит не о преступнике. А о самом Куполе. О городе, который однажды решил, что знает лучше любого человека, что людям нужно.

— Потому, Андрей Николаевич, что даже идеальная ошибка — это всё равно ошибка, — ответил я.

Он нажал.

Экраны мигнули. Список подтверждений остановился, но через мгновение медленно пополз дальше — уже с новыми, длинными паузами между строками. Где-то в системе встала защита от автоповтора. И хотя ещё не был включён режим «две руки», скорость вывода на терминал подтверждённых изменений уже замедлилась, и заметно.

— Сработало, — Антон облегчённо откинулся на спинку стула и довольно посмотрел на Волгина. — Давайте «двойную подпись», Андрей Николаевич.

Тот тут же нажал подтверждение на карточке.

— Всё, поехали к Громову, — сказал он. — И скажем ему, что у нас впервые не версия, а уже практика.

— И ещё, — добавил Антон, пряча модуль памяти в коробку. — Что у нас почти наверняка не один, а двое.

— «Почти», — тихо повторил я. — Это слово мне не нравится. А «Двое» — нравятся ещё меньше.

В коридоре было тихо. Но тишина уже была другая — настораживающая.

Было ощущение, будто в огромном механизме, точном и безукоризненном, вдруг щёлкнуло что-то. Почти неслышно. Но достаточно, чтобы весь этот механизм понял: его заметили. И теперь он будет защищаться.

И мы ждали ответный ход.

Мы уже подходили к выходу из Координационного Центра Совета Совести, когда Архипов резко достал из кармана несколько раз как-то тревожно пискнувшую карточку, мельком глянул на неё и побледнел.

У меня внутри похолодело. За всё время, что я его знал, Архипов бледнел ровно один раз — когда меня самого обвинили в убийстве. Если сейчас он такой же… значит, случилось нечто настолько из ряда вон выходящее, что даже машина Совести не смогла сгладить углы.

— Что-то случилось? — взволнованно спросила Нина.

Он ответил напряжённым голосом:

— Сообщение от Громова. Срочно все — в Министерство Любви.

И обречённо добавил:

— Только не это.

Мы переглянулись. Нина схватила свою карточку, Антон — кейс с модулем памяти.

Волгин коротко бросил:

— Едем.

Министерство Любви находилось буквально по соседству, поэтому не прошло и десяти минут, как мы уже стояли у входа. Над дверью — эмблема: круг, шесть точек, и в центре — большая точка с двумя ладонями, обнимающими сердце.

— Кабинет министра, — сказал ожидающий нас Громов без предисловий. — Мужчина. Ворвался сам. С оружием. Требует личного разрешения министра на союз.

Вот так вот… Мы впервые столкнулись не с тенью преступника, не с кодом в системе, не с чужой подписью — а с живым человеческим отчаянием. А оно всегда опаснее любых схем, методов и алгоритмов.

— Система трижды отказала, он… — Громов на секунду замялся, подыскивая слово. — …похоже, сломался. Это всё, что мне известно.

— Заложники? — спросил я.

— Сама министр, Кроль Елена Андреевна. Надеюсь, пока жива.

Он посмотрел на меня. Взгляд, полный неприкрытой просьбы.

— Ты ведь… там, — сказал он негромко, — вне купола… ты видел такое, да? Террористы, заложники… Я не застал этого ничего, но много раз слышал и видел по телевизору, что на Западе даже люди специальные есть на такие случаи. Чтобы говорить с преступниками и террористами.

Мне стало не по себе: в этом идеально защищённом городе, где всё просчитано, где никто никогда не держал оружия, вдруг понадобился переговорщик. Я — не спецназовец. Но сейчас оказался самым «подготовленным».

— Видел, и много раз, — ответил я. — Я же журналист. А Запад… всё худшее оттуда давно добралось и до нас тоже. В том числе и террористы, захватывающие заложников. Расскажу потом — не поверите. Много чего было. Залы концертные захватывали, не то что…

Я посмотрел на потолок вестибюля. Как будто храм, но вместо росписи — та же эмблема с ладонями и сердцем. На весь потолок.

— Таких людей называют «переговорщик», — я посмотрел на Громова. — Я понял, что от меня нужно, Иван Васильевич. Попробую.

— Попробуй. — Он почти не просил, просто констатировал. — Попробуй, пока не поздно. Всё равно кроме тебя это сделать некому. У нас тут такое впервые за всю историю города.

Я кивнул. Волгин хотел что-то добавить, но промолчал. Нина стояла вся бледная, но тоже не произнесла ни слова. Только в глазах — отчаяние.

Кабинет был на верхнем этаже — просторный, с высоким потолком и мягким рассеянным светом.

Из-за внутренней двери слышался мужской голос — хриплый, отчаянный, но твердый.

— Я прошу не милости! — кричал он. — Я прошу разрешения! Всего лишь разрешения быть с любимым человеком!

Я сделал знак людям в серой форме Хранителей, явно не знавшим, что им нужно делать: никому не двигаться.

В кабинете у стола стояла Елена Андреевна Кроль, немолодая светловолосая женщина лет шестидесяти пяти, одетая в строгий бежевый костюм — бледная, руки подняты ладонями вверх. Но в её глазах я увидел не страх… а вину. И это было самое странное. Напротив — симпатичный молодой человек лет двадцати пяти, ну максимум — двадцати семи, не больше: чёрные волосы, короткая стрижка, одет в привычную уже форму бежевого цвета.

Пистолет дрожал у него в руке, но глаза были сухие, ясные — безумия в них явно не было. Только невыразимое отчаяние. Скорее — как у человека, который долго, слишком долго жил правильно… пока