В группе риска - Стелла Римингтон

Единственными слабыми звеньями в цепи оставались пуля от ПСС и водитель грузовика, который участвовал в доставке партии с немецкого корабля. Но бизнес водителя грузовика всецело зависел от его полнейшей осмотрительности; выдать груз – значило выдать себя. В конечном счете, внушала она себе, со стороны водителя грузовика опасность им не грозит. Куда больше ее беспокоила пуля от ПСС, так как она не сомневалась: такая пуля встревожит полицию и, скорее всего, контрразведку.

Она все это объяснила Фараджу, но тот фаталистически пожал плечами и повторил, что их задание необходимо выполнить в назначенный день. Даже если вероятность провала и их собственной насильственной смерти от рук спецназовцев или штурмового отряда полиции увеличивается, значит, так тому и быть. Задача остается неизменной, ее параметры не меняются. Она понимала: Фарадж сказал ей лишь необходимый минимум. Не из недоверия, а на тот случай, если она попадется.

Принятие, внушала она себе. В принятии заключается сила. Заперев «астру» с пульта и услышав за спиной приглушенное электронное кваканье, она тихо вошла в бунгало. Дверь в ванную была полуоткрыта; голый по пояс Фарадж умывался у раковины.

Какое-то время она стояла посреди комнаты и глазела на него. Его тело было узким, как у змеи, но мускулистое; до правой лопатки шел длинный бледный шрам. Где его так? Уж конечно, не в операционной; больше похоже на след от удара саблей. Без модной британской одежды, которую она ему принесла, он стал похож на таджика – да он, собственно, и был таджиком. Сын воина и, возможно, отец воинов. Женат ли он? Молится ли сейчас какая-нибудь горянка с жарким взглядом за его благополучное возвращение?

Фарадж обернулся и посмотрел на нее в упор тусклым, нелюбопытным взглядом убийцы. На миг она показалась себе голой и засмущалась; ей стало немного стыдно. Она начала понимать: больше, чем чего-либо другого, жаждет его уважения. И не совсем равнодушна к его вниманию. Если отношения с ним будут ее последними отношениями на земле, ей не нужно, чтобы они постоянно опускали глаза и молчали, отказываясь от своих желаний.

Чуть приподняв подбородок, она тоже посмотрела на него в упор. Ею овладело что-то вроде злости. Она тоже теперь воин – совсем как он. Имеет право на признание воина и не отступит.

Фарадж не спеша отвел взгляд. Провел мокрыми руками по коротко стриженным волосам. Потом пошел к ней, по-прежнему без выражения, и остановился, когда их лица оказались совсем рядом. Она чувствовала запах мыла и слышала его дыхание. И все же не опустила взгляд и не шелохнулась.

– Скажи мне свое исламское имя, – попросил он на урду.

– Асимат, – ответила она, хотя не сомневалась: он его уже знал.

Фарадж кивнул:

– Как супруга Салах ад-Дина.

Она ничего не отвечала, лишь смотрела вперед невидящим взглядом. По контрасту с обветренным, загорелым лицом, шеей и руками кожа у него на груди была светлой… как кость.

Что-то в этом зрелище заставило ее застыть. «Мы уже мертвы, – подумала она. – Мы смотрим друг на друга и видим будущее. Никаких садов, никаких золотых минаретов, никакого желания. Лишь мрак могилы и холодные, безжалостные ветры вечности».

Подняв руку, он взял прядь ее волос и осторожно заправил ей за ухо.

– Уже скоро, Асимат, – обещал он. – А теперь спи.

– Расскажите еще раз о немцах, – велел суперинтендент Дон Уиттен, разглаживая усы. На сей раз в кабинете для допросов рядом с ним сидел Боб Моррисон. Во время допроса, который продолжался уже час, и Уиттен, и Киран Митчелл непрерывно курили. Над тускло освещенным столом висело сизое табачное облако.

Митчелл посмотрел на своего адвоката; тот кивнул. Митчелл зажмурился; в душном и тесном кабинете для допросов он в своем дизайнерском костюме выглядел персонажем дешевого гангстерского фильма. Для Лиз, наблюдавшей за происходящим сквозь одностороннее зеркало, было ясно: он отчаянно пытается держаться, демонстрировать доброжелательное терпение, не выдавая навалившуюся на него ужасную усталость.

– Повторяю, я ничего не знаю о немцах. Знаю только то, что организация называется «Караван». По-моему, экипаж на судне состоял из немцев, и они же, наверное, организовали транзит беженцев из материковой Европы до побережья Норфолка, где их подобрали мы с Гантером.

– Беженцы – это мигранты? – уточнил Уиттен, посмотрев на бумажный стаканчик из-под кофе, который оказался пустым.

– Да, беженцы – это мигранты, – подтвердил Митчелл.

– А откуда судно?

– Я не спрашивал. Их доставляли на двух судах, оба – переделанные рыболовецкие катера. По-моему, один назывался «Альбертина Ку», порт регистрации Куксхафен, а другой – «Сюзанна…» и еще что-то, порт регистрации Бремен… Бремингер…

– Бремерхафен, – буркнула Лиз.

Стив Госс, сидевший рядом с ней, вскрывал пергаментную упаковку двойных сэндвичей с глостерским сыром. Он подтолкнул пакет в ее сторону, и Лиз взяла тот сэндвич, что поменьше. Она не была особенно голодна, но понимала: Госс будет стесняться, если съест все четыре сэндвича при Маккее. Интересно, существует ли миссис Госс?

– Честно говоря, – продолжал Митчелл, – я меньше всего думал о том, как называется судно. Кстати, именно Истмен всегда называл их немцами или колбасниками. Если бы они были голландцами или бельгийцами, я бы не заметил разницы. Но я знаю, что их организация называется «Караван».

– Значит, «Караван» платил Истмену? – спросил Уиттен.

– Наверное, да. Он отвечал за подбор в море и доставку в Илфорд.

– На склад?

– Да, на склад, – устало подтвердил Митчелл. – Я заезжал внутрь, там прибывших пересчитывали по головам, и я сдавал их под расписку. Там ждала другая команда с документами, и их отвозили… в другое место.

– Повторите, пожалуйста, сколько их было в каждой партии?

Уиттен повторял вопросы, которые уже задавал раньше, сверяя ответы со своими записями в поисках расхождений. Пока казалось, что Митчелл отвечает уверенно.

– Если среди них были девушки, доходило до двадцати восьми. Обычно прибывало не больше двадцати пяти. Лодки Гантера не вмещали больше народу, особенно если море бурное.

– Значит, Истмен платил вам, а вы платили Гантеру?

– Да.

– Повторите, пожалуйста, сколько вам платили.

Митчелл опустил голову.

– Я получал по тысяче за каждую девушку, по полторы за беженца, по две за «особые случаи».

– Значит, в хорошую ночь вы могли зарабатывать по сорок тысяч?

– Где-то около того.

– А сколько вы платили Гантеру?

– Единую ставку. Пятьсот за партию.

– А Лейкби?

– Пятьсот в месяц.

– Неплохая рентабельность!

Митчелл пожал плечами и с философским видом огляделся по сторонам.

– Рискованная была