Искатель, 2007 № 09 - Журнал «Искатель»

ИСКАТЕЛЬ 2007

№ 9

Алексей ФУРМАН

ПОСЛАННИК

Они свернули с дороги два часа назад и теперь шли напрямик через поля. Ахон, привыкший путешествовать в седле, был не в восторге оттого, что добрую половину пути до Храма им предстояло проделать на своих двоих. Но Стик настоял, и лошадей пришлось отправить со слугой обратно в отцовскую конюшню. Теперь они остались вдвоем.

Ахон буквально с первых же шагов по бездорожью в полной мере вкусил все «прелести» пешего похода. Высокая — почти по пояс — спутанная трава не давала и шага свободно ступить, обвивала сапоги, будто пытаясь не пустить, удержать святотатцев от исполнения их дикого замысла. Тучи мошкары роились над головой, мошки упрямо лезли в глаза, в нос, в рот. Ахон остервенело отмахивался и вполголоса матерился, проваливаясь чуть ли не на каждом шагу в подлые мелкие ямки и спотыкаясь о кочки. Злило еще и то, что Стик пер по целине как по ровной дороге, без видимых усилий преодолевая травяные тенета, ни разу не оступившись, не взмахнув неловко рукой. Да и мошкара, похоже, не доставляла ему особых неудобств.

С самого рассвета по небу над головами путников ползли невеселые грязно-серые тучки, а к полудню и без того не по-весеннему прохладная погода окончательно испортилась. Низкие тучи слились в сплошной клубящийся полог, из которого начал накрапывать противный мелкий дождичек. Мошкары, правда, стало поменьше, но холодная влага, стекающая по волосам, застревающая в молодой, только недавно начавшей расти бороде и упрямо ползущая за шиворот, тоже не улучшала настроения Ахона. С завистью поглядывая на капюшон Стика, он то и дело поправлял поднятый воротник легкой куртки. А ведь когда они выходили, одетый совсем по-летнему Ахон в душе посмеивался над наемником, думал, вот выглянет солнышко, и запарится тот в своем плаще. Пока все выходило наоборот — Ахон мок и мерз, и когда на горизонте обозначился лес, он даже обрадовался поначалу возможности укрыться от дождя. Радость его, впрочем, длилась недолго.

Лес, под сень которого они ступили, был таков, что как-то даже и не верилось, что такое может вырасти не где-нибудь, а на подступах к Храму. Лес выглядел так, будто все болезни и хвори, поражающие растительную жизнь, обрушились на него разом. Под ногами чавкал и хлюпал пропитанный водой толстый ковер полусгнившей листвы. Корявые, искривленные, обросшие уродливыми наростами стволы деревьев, будто саван, облепляла скользкая белесая плесень. С ветвей свисали бороды сизого мха. Редкая бурая листва почти не задерживала летящие с неба мелкие капли, но стоило ненароком задеть ствол какого-нибудь худосочного деревца, как на голову обрушивался целый ливень затаившейся в его кроне дождевой влаги. Полевая мошкара поотстала, но теперь на путников набросились наглые лесные кровососы, норовящие впиться в каждый незащищенный одеждой участок кожи.

Лес встретил путников неприветливой тишиной, нарушаемой лишь комариным писком да шелестом дождевых капель, и чем дальше они уходили от опушки, тем непроходимее становилась чаща, преграждая им путь то зарослями колючки, то сухостоями, то буреломами, то заболоченными низинами…

Казалось, в этом лесу испокон веку не ступала нога человека, но шедший впереди Стик уверенно выбирал дорогу, и Ахону не оставалось ничего другого, кроме как поспешать следом. А поспешать с каждым шагом становилось все труднее и труднее.

На Ахона ни с того ни с сего навалилась вдруг такая слабость, будто за плечами у него был минимум двадцатидневный безостановочный переход через нехоженые горы, а не полдесятка верст по ровной, в общем-то, местности. В другое время это показалось бы ему странным, но сейчас отупевший от усталости Ахон об этом просто не задумывался. Его мучила жажда, и он то и дело прикладывался к фляге, игнорируя неодобрительные взгляды Стика. Чай не в степи, уж воду-то в лесу он как-нибудь найдет! Впрочем, и это сейчас казалось Ахону совершенно неважным. Он шагал вперед, спотыкаясь о кочки и проваливаясь в болотца, которые, наверное, обошел бы и слепой, а в голове крутилась одна-единственная мысль: не отстать, не потерять из виду Стика…

Сумерки в этот день спустились как-то очень уж рано. Ахон, донельзя вымотавшийся за день, был этому даже рад. И хотя ночевку под открытым небом, с которого не переставая сыпал холодный дождичек, и в окружении туч кровососов вряд ли можно было назвать приятной, он предвкушал привал едва ли не с нетерпением. Стик, однако, не торопился останавливаться на ночлег. Ахону показалось даже, что его провожатый с приближением ночи стал шагать быстрее, будто торопясь успеть до темноты выйти к какому-то одному ему ведомому ориентиру. И лишь когда тьма сгустилась настолько, что Ахон окончательно перестал различать землю у себя под ногами и несколько раз едва не разбил лоб, натыкаясь на низкие ветви деревьев, Стик наконец остановился и сухо сообщил, что дальше они двинутся утром.

Они устроили ночлег в небольшом овражке. Стик не разрешил развести огонь, а Ахон слишком устал, чтобы спорить. Стик велел Ахону спать, сказав, что покараулит пока. И снова Ахон не стал возражать и уточнять, насколько долгим будет это «пока». Рассудив, что, когда придет его очередь караулить, Стик его разбудит, Ахон наломал веток и кое-как соорудил нечто вроде лежанки. Потом нехотя пожевал захваченный в дорогу копченый окорок, провонявший теперь болотной тиной, и, завернувшись в прихваченное из дому одеяло, провалился в тяжелый сон.

Ночью в лесу еще больше похолодало, и, хотя одеяло из дорогой шерсти сулунского вислорога не пропускало воду и хорошо сохраняло тепло, Ахон в своей промокшей одежде то и дело просыпался, стуча зубами в зябком ознобе. Он подолгу лежал с закрытыми глазами, расслабляя и согревая, как учил когда-то наставник, внутренним дыханием скованное волглым холодом тело. И слушал глухие шорохи и стонущие скрипы, которыми лес сквозь шелест капель нескончаемого дождя жаловался случайным людям на свою нелегкую