Убийство. Дубль первый - Валерий Георгиевич Шарапов
Михаил встал, прошелся по допросной. Вдруг резко развернулся к Жакану и спросил в лоб:
— А в баню ты, Валера, ходить любишь?
— Есть такое дело, — протянул заключенный с гордостью, едва не выронив окурок изо рта. — По вторникам, с трех до пяти… Люблю… Вернее, любил. Сейчас-то какая баня? Вернее, есть, конечно, но не то, в смысле другая… Мыло другое, казенное. Шайка, опять же… Гы-гы-гы…
Шутку Варчук пропустил мимо ушей.
— Теперь припоминай очень тщательно. От этого многое зависит. Не ходил ли ты в баню с этой книгой. Не спеши с ответом.
Жакан обжегся окурком:
— А ведь точно, так и было… Вот блин… Ни за что бы не подумал. Я получил ее на почте по подписке, а почта рядом с баней. И как раз в баню мы с Арамисом тогда и направились.
— Что еще за Арамис? — вцепился в нового фигуранта дела Варчук.
— Друган детства у меня, росли вместе. Его так-то Олегом зовут, но из-за усов и бородки все Арамисом кличут. Уж очень он на мушкетера похож… в исполнении этого… Старыгина.
— А фамилия у этого Олега есть? — словно ступая по тонкому льду, осторожно, боясь спугнуть удачу, поинтересовался Варчук.
— Конечно, как у артиста, который Робин Гуда играл, этот… Хмельницкий. Точно. А что?
— Он женат? — затаив дыхание, продолжал наступление следователь. — Может, знаешь, как супругу зовут?
— Женат… медик она у него. Вспомнил — старшая медсестра. Кажись, Зойкой кличут. На мой взгляд, стерва-а-а!
— А теперь вспоминай, видел ли он у тебя эту книгу Майн Рида? Показывал ты ее ему? О чем был у вас разговор в бане?
Затушив окурок о край урны, Жакан лукаво посмотрел на следователя:
— О чем еще можно говорить мужикам в бане? Особенно в парилке… О футболе, о рыбалке… Но это все мимо… О бабах, конечно! О том, как тяжко жить с одной и той же, когда знаешь у нее каждую родинку, ля, каждую бородавку на заднице. Да еще с медичкой… У-у-у… Это не ешь, руки помой, отравишься, ну и так далее…
— Эту лирику можешь оставить при себе, — оборвал собеседника Варчук. — Меня интересует книга. Показывал ты ее в бане Хмельницкому?
— Специально вроде нет. И разговора о книге не было. Может, когда перебирал вещи в сумке, он ее видел. Ну, там, мочалку доставал, полотенце, веник, мыльно-рыльные, короче, принадлежности.
— А не было момента, чтобы он выходил в предбанник, а ты оставался, скажем, в парилке или в моечном отделении? Чтоб твои вещи без присмотра, значит… Не мог он их без тебя шурудить, что-то поменять?
— Да сколько угодно, у меня ж ничего драгоценного-то нет, в баню идешь налегке. — Жакан всплеснул руками, даже коленки подпрыгнули. — Я ж люблю покрепче, на каменку плещу дай бог! А Арамис — нежное животное, телячья душа… пару боится: как уши начинают в трубочку сворачиваться, сразу в мойку, чуть ли не бегом, ой, ой… А у меня тело требует, чтобы веничком, веничком… Я отказать себе в этом удовольствии не могу.
На лице Жакана отразилась такая тоска, что Михаилу на секунду его стало жалко. Но он тотчас прогнал лишние эмоции от себя.
Планировал, что по пути домой все обмозгует, продумает, как себя вести с Хмельницким. Но в «уазике» навалилась сонливость, и Варчук вырубился и спал до самого управления.
— Где Хмельницкий? — спросил он у дежурного.
— В обезьяннике, — отрапортовал молоденький усатый сержант. — Сами слышите… Шумит…
— Понял. Ко мне его давай.
Глядя на возмущенного покрасневшего Олега Хмельницкого, Варчук поразился точности характеристики Жакана: перед ним сидел вылитый Арамис из «Трех мушкетеров».
— Я буду жаловаться! — брызгал слюной Хмельницкий. — Какое вы имеете право? Он вырвал из сумочки моей жены конверт, я должен был… Кстати, почему не задержали этого нахала? Почему меня?!
Варчук соображал с трудом, еще десять минут назад ему что-то снилось, правда, он уже не помнил что. Для полного кайфа требовалось еще бы пару часиков вздремнуть, но этого времени у него не было.
— Про конверт с фотографией Горбачева я в курсе, — как можно более сухо сообщил он. — Мы подстроили, мы и выхватили, имеем право. А вот почему вы рванули, как будто это были часы «Ролекс», вы сейчас мне и расскажете. Итак, вопрос! Какую фотографию вчера в обед обнаружила ваша супруга у себя в сумочке?
— Вчера вам мы все рассказали…
— Вы, наверное, заметили, я спрашиваю без протокола, без диктофона… Вы снова мне про бюстгальтер из Парижа хотите втирать? Я нашел в библиотеке санатория журнал, — с этими словами Варчук вынул из верхнего ящика потрепанный глянцевый номер, раскрыл его на месте вырванной страницы. — Откуда вы вырезали фотографию. Итак, Олег Матвеевич, у нас катастрофически мало времени.
— А что может случиться?
— То же, что и с артистом Златоустом, и с Лионеллой. Вы еще не поняли?
— И кого грохнут на этот раз? — развязно, словно дворовая шпана, поинтересовался «Арамис».
— Кого угодно. Например, вашу супругу.
— А ее-то за что?
Следователь буквально впился глазами в Хмельницкого и выдал:
— Например, за драгоценности Владлены Шугалей, которых у вас уже нет, и вы не знаете, где они. Или за то, как вы мастерски подставили банду Жакана.
Варчук «закидывал удочку» наобум, особо ни на что не надеясь, но реакция Хмельницкого превзошла все ожидания. Бородка с усами собрались в дрожащую трубочку, желваки заиграли. Суставы сцепленных рук хрустнули так, словно сломался целый веник.
— Надо же… Раскопали как-то… Поздравляю!
— Стараемся, — не без гордости буркнул Варчук.
— Записывайте, я все расскажу.
Варчук только этого и ждал. В мгновение ока на столе появились бумага и диктофон.
Вот ты, оказывается, какой…
Илья не скрывал своего разочарования. Фильм «Красная жара» ему откровенно не понравился.
— Это издевательство над советской милицией! Шварценеггеру только терминатора играть! Никаких эмоций, взгляд робота, блин… Разве у нас милиционеры такие?
— Тебе, конечно, видней, — соглашалась Лиля, отмахиваясь от комаров в вечерней прохладе. — Но я пошла, ты знаешь, из-за Олега Видова. А его, можно сказать, в самом начале убили. И дальше все без него, увы…
— Кто мне понравился, ты будешь удивлена, — неожиданно «загорелся» Дозморов, остановившись посреди улицы, — так это актер, который играл Виктора Роставели, Эд О'Рос, у него взгляд настоящего негодяя. Такой пронзительный. Вот уж сволочь так сволочь. А сволочей, между прочим, уметь играть надо! Кстати, если говорить о советских актерах, уехавших в Голливуд, то был еще Савелий Крамаров, насколько я заметил.
— Был, — покачала головой Лиля, — но он